Я, моя шизофрения и Том

Он высокий, полноватый и с кожей, похожей на глину после тропического дождя. Она красиво лоснится, как бывает у лошадей. Дамире вообще порой кажется, что если бы Готто родился животным, то был бы степенным, гнедым, тяжеловесным конём с тихими глазами, такими, которыми можно заглянуть прямо в душу и всё там, внутри, рассмотреть. Он ждёт Дамиру, присев на подоконник, и курит. Копна дред, как обычно, собрана у него на макушке, — он распускает их только наедине. Дамира кладёт жёлтую папку на стол и тянется к пачке в своём кармане. Когда-то они сблизились с Готто именно потому, что выходили курить после каждого тяжёлого дела. Много, чертовски много, много-много-много раз на дню. Теперь они переодически говорили: «Надо бросать курить», — но каждый раз всё равно встречались, раскуривая одну пачку на двоих. Дамира встаёт рядом, прислонившись к окну плечом. Она чувствует проницательный взгляд Готто и говорит: — Нормально. Из-за палящего солнца трава за окном высохла до желтизны. Иногда очень хотелось уехать. Сменить работу. Выбросить в помойку халат. Готто тоже очень хотелось, но помогать другим — была ещё одна их общая привычка. Дамира не могла спать спокойно, когда оставляла девчонок хотя бы на пару дней. Не мог спать и Готто. Как-то раз они втихаря пытались устроить медовый месяц (всего три дня, если точнее), даже сняли уютный домик, но примчались обратно первым же вечером. Готто встаёт, кладёт свою большую тёплую руку поверх затылка Дамиры, а затем — сжимает её в тихом, но красноречивом объятии. Дамира быстро тушит сигарету в пепельнице и поворачивается, и обхватывает Готто руками в ответ, и зарывается лицом в его горячее большое плечо. Они стоят минут десять, пока не заканчивается перерыв, и покачиваются из стороны в сторону, убаюкивая друг друга. — Нам надо бросать, знаешь… — Да? — Да.

***

Готто нависает над ней, и его дреды падают вокруг Дамиры на подушку, словно отгораживая от мира, и кажется, что она лежит посреди лиан, и с чёрного ночного неба на неё светят чужие глаза. Они не спешат. Никогда не спешили. Бежать можно, когда лампочка над дверью загорается красным, когда кто-то звонит, подъезжая на скорой, когда в операционной не хватает врачей. А вот занятия любовью — это для томного, глубокого, расслабляющего удовольствия. Это джунгли посреди засушливых, суровых жизненных дюн. — Детка… — Детка… Детка?.. Аха-ха… ах… м-м… Из-за того, что комната Дамиры находится поодаль, они даже могут стонать. Не приходится сдерживаться. Готто наклоняется, целует её горячо, глубоко и нежно, и губы его такие же большие и мягкие, как и он сам. Дамира чувствует разливающийся жар и приподнимает бёдра, прижимая Готто к себе. Пахнет сигаретами и разгорячённой, натёртой кожей. Она знает: даже самые мерзкие дни, должно быть, стерпятся ради таких ночей.