Я, моя шизофрения и Том

Всё превращается в гормональную бурю, как и подозревала я. Первые дни я вообще ни о чём не могу больше думать — многолетний затаившийся голод вырывается на свободу, и я чувствую себя вывернутым наизнанку цветком. Одно омрачает - я не могу расслабиться до конца, когда он внутри меня. В первый раз, как и второй, я закончила позже. Моё тело должно привыкнуть. Когда Том начнёт входить без натяжения, быстро, тогда возбуждение перестанет спадать во время самого акта. Это тоже мне хорошо известно: удивительно, как много можно узнать про секс, если просто работаешь с жертвами изнасилований. Я знаю всё досконально. Что женский оргазм — это только клитор, который по большей части внутри. Благодаря этому у обрезанных девочек есть шанс испытывать удовольствие. Что первый раз лучше садиться сверху. Что нормально не стонать и не изгибаться, как в фильмах, и нормально, если хочется, громко кричать. Для меня это вызубренная теория. По крайней мере, была, пока не случается третий раз. Том двигается комфортнее. Наверное, так, как двигался бы в женщине, для которой это давно уже не третий… и не тридцатый раз. Теперь можно не отвлекаться особо на страх сделать мне больно. Я принимаю его. И чувствуя это, чувствуя скользко-приятно-быстрее, я понимаю, что происходит что-то непривычно. Не так. Внутри растёт пугающее-большое. От него немеют кончики пальцев. Это можно было бы назвать тошнотой, если бы тошнота была чем-то неописуемо приятным и спускалась в низ живота. Полупьяная голова окунается глубже — уже в какое-то бессознание. — Нет-нет… стоп… подожди, Том… — я слышу свои слова будто со стороны. Том замирает и спрашивает сбивчато, но беспокойно: — Всё-таки больно?.. Прости, малышка. Я… — Нет… нет… я как будто теряюсь… постой… Я не понимала, как можно кричать — наверное, это для слишком чувствительных женщин. Мой предел — это тихий стон. Я думала так. А теперь мои стоны больше похожи на плач и вскрики. Иногда я понимаю, что вцепилась в плечи Тома ногтями и причиняю боль, и меня хватает только на то, чтобы опустить руки и схватить простыню. И потом всё повторяется снова, потому что каждый раз, когда Том глубоко входит в меня, я вскидываю к нему руки. Я замолкаю, изгибается тело, сжимается очень сильно. Это длится не пару мгновений, как раньше, а долго, чудовищно-потрясающе долго, прежде чем я могу упасть на подушки и зарыдать. Это не слёзы радости или грусти. Это слёзы глубокого удовольствия. Всё тело дрожит крупной дрожью. — Oh God… Ты потрясающая. — Я будто сошла с ума.

***

— О чём ты думаешь? — Хорошо, что у тебя частный дом… Такого удовольствия можно бояться. — Скоро привыкнешь, дарлинг. — Откуда ты знаешь? — Ко всему привыкаешь, если делаешь это много раз.