Король Мечей

Иерусалим. Малик, 62. Одна неосторожная случайность – и улицы Иерусалима затопили потоки черной вязкой жидкости. Она медленно наползала, распространяясь по всему городу, заполняла собой всё вокруг, как жуткая чума накрывает целые страны, выжигая население, как темные грозовые тучи заполняют небо, как клякса чернил расползается по бумаге. Собственно, это и были чернила на бумаге. А так хотелось, чтобы улицы по-настоящему затопило мраком… Хоть какое-то разнообразие в привычное ничего. Малик откинул перо в сторону и выдохнул, чертеж непоправимо испорчен. Рука дрогнула в последний момент, наметанный глаз сплоховал – любая причина сгодится в жалкое оправдание собственной немощи. Месяцы кропотливой работы и всё насмарку за одну секунду. А он столько сил потратил, чтобы убедить себя, что это важно. И всё-таки не убедил, ведь в противном случае ему было бы досадно. Но он ничего не чувствовал. Малик поднес руку к глазам – подушечки пальцев, ладонь, запястье - всё в разводах черной краски. В полумраке кажется, будто это кровь – подсохшая, только что живая, но уже ненужная. Чтобы избавить кожу от чернил потребуются немалые усилия, кровь смывалась быстро, зато память о ней заползала куда-то глубоко в душу, оседала там неприятными воспоминаниями и обожала тревожить среди ночи, мешая спать, или донимала днем, не давая сосредоточиться на делах более насущных. Обожженная грехами совесть не остынет до конца дней, это точно. Малик поднялся на ноги – в спине хрустнуло, и сразу же ощутилось, как затекли ноги от неподвижного сидения в течение черт знает скольких часов. Ворча проклятия, Малик сгреб залитый чернилами чертеж в кулак. - Отправишься на розжиг, - пообещал он бумаге. Она не ответила. Ей всё равно. Ему тем более. От пепла никакой пользы. И от карты никакой пользы. Зато она красиво смотрелась бы на стене… Малик кинул скомканную бумагу в стол и направился в дальние комнаты бюро. Бессонница, едва слышно шелестя, проследовала за ним по пятам, как преданная любовница, уже многие годы, по известному маршруту, он привык проводить с нею ночи в молчании, синхронном понимании чего-то общего, сокровенного, без нужды в лишних словах. Он не злился на причины, предпочитал не думать о последствиях. Теперь от него мало что зависит. Он уже слишком стар, чтобы сомневаться в прожитой жизни, а писать мемуары никто не просил. Сейчас он – лишь декорация к прошлому, человек, стоявший бок о бок с тем, кто изменил орден ассасинов. Ворчливый наставник, гоняющий до смерти на испытаниях, суровый учитель, не прощающий промахов, блеклая тень самого себя. Седина на смоляных, слегка курчавых висках добавляла в образ особой трагичной мрачности. Малик ни перед кем не изливал души, вряд ли кто-то захотел бы выпить яда из этой переполненной чаши, даже чтобы облегчить чужую боль, поступившись любопытством. Нет, он примирился жить со своей ношей и поклялся, что не расплескает ни капли до самого конца. Жизнь всегда просила с него высокой цены, и он платил, исправно, из года в год, вечный должник, заложник судьбы. Воспоминания – единственное, что было дорого. Единственное, что осталось. Тело всего лишь оболочка для сгустков памяти. Бесценные знания, полученные им за годы жизни, передаются далее в поколения, цикл продолжается, а ему самому нет места в будущем. Это было настолько очевидно, что Малик даже не удивился, когда в сумраке своей спальни приметил блеснувший серебром кинжал. Он почувствовал лишь касание бархатных ладоней Бессонницы к своим плечам, и её шепот, обещающий, что теперь они будут вместе навеки. Конец последовательности.