Сукровица

Вода шумит в самом сознании, в самих мозгах. Смешивается с серым веществом, разжижает его; звук умиротворяет, но совершенно никак не будит. Струи теплой, почти горячей воды бьют по коже, звук в ушах все еще стойкий. Негромкий вроде, но слишком отчетливый. Он подставляет голову прямо под воду, прикрывает глаза и рукой упирается в кафельную стену. Спустя семнадцать с половиной секунд закручивает вентиль крана. Ладонью проводит по лицу и выходит из душа, почти сразу же цепляя полотенце с крючка на стене. Так, наверное, ощущается временный отдых. Всего лишь промежуточная передышка, которой не было в течении нескольких дней. Алек задницей усаживается на банкетку, трет полотенцем волосы. Сон почти целый день, возможность сбрить наконец отросшую трехдневную щетину и банально горячий душ. Заменить это убойной дозой кофеина или несколькими выкуренными подряд сигаретами все равно не получится. Делает глубокий вдох, воздух ноздрями тянет и выдыхает. На некоторое время так и замирает на гребанной банкетке, с полотенцем в руках и перепутанными мыслями. Без Джейса все еще ломает. И весь этот его отдых может катиться к херам собачьим; оно помогает лишь на половину. Он будто бы измотан где-то глубже, дальше, чем на уровне болящих мышц, на уровне ощутимого и понятного. Он натягивает одежду, влезая в эту самую усталость, что дальше понимания, снова. Никуда она не и не исчезает, не девается и не испаряется. Можно кормить себя уверенностью — фальшивой, разумеется, фальшивой — в том, что все закончится скоро. Что у всего есть срок годности, что эта моральная истощенность без парабатая тоже скоро сойдет на нет. Как только тот вернется; Джейс всегда возвращается. Думать совершенно нет никакого желания. И на псевдо-настоящие убеждения времени совершенно нет. Алек возвращается в спальню из душа, когда Изабель выходит из его комнаты. Глаза уставшие, она разве что не засыпает. Зевает и натянуто улыбается ему; натянуто, но все же не фальшиво. Разница есть, он видит эту разницу. Она протягивает ему папку, которую он забирает у нее из рук практически на автомате, задевая по касательной ее пальцы. — Я знаю, где искать Клэри, — произносит она и взглядом указывает на папку. Она перехватывает развязывающийся халат удобнее, чуть поджимает губы, не фальшивит. Совершенно не фальшивит. Он смотрит на складки, на наложение части халата на другую, буквально пару секунд, потом в темные, почти что черные глаза. Изабель чуть приобнимает его за шею, когда проходит мимо, чтобы наклонился, буквально заставляет наклониться и целует в щеку. У нее губы теплые. И след на коже словно бы там остается тонким слоем второй кожи, чем-то настолько тяжелым, что чувствуется даже после того, как это легкое, ничего не значащее прикосновение заканчивается. Говорит тихо: — Не выматывайся так больше, ладно? У него почему-то вдруг ком в горле. Алек взгляд на сестру переводит, кивает, поймав ее серьезный, слишком пронзительный взгляд. Вблизи ее темно-карие кажутся едва ли не затягивающими. — Хорошо, — одобрительно проговаривает Изабель и отстраняется, пальцами с шеи соскальзывает и направляется дальше по небольшому коридору, в собственную спальню, что четко напротив его. — Я спать. А он прочищает горло и слегка заторможено переводит взгляд на папку у него в руках. Здесь результаты ее работы за всю ночь. Кожа на шее будто саднит, кожа на щеке слишком отчетливо ощущается. Он отрывается взглядом от папки, смотрит на закрытую дверь в спальню сестры всего секунду-две, точно не больше трех. И делает несколько шагов в сторону своей, закрывает за собой дверь. Изабель потратила всю ночь, разобралась почти со всеми его бумагами. Сделала едва ли не невозможное. И итоги в тонкой папке, что у него в руках. Тонкий кусок пластика ощущается глотком воздуха. Намного более явным и чистым, чем тот, что Изабель всякий раз впускает в его комнату, когда он слишком долго засиживается за очередной бумажной работой, параллельно травя легкие сигаретным дымом. Алек подбирает другие папки со стола, другие бумаги и отчеты. Она сделала намного больше. И отчасти он думает, что стоит бы за ней перепроверить. Не для нее все эти бумажки, ей лучше с трупами в морге возиться, растаскивая куски мяса по частям, отделяя дерму от мяса, мясо от кости. Ему бы перепроверить, но и так слишком много времени потрачено. Этот неуместный отдых — роскошь во времени, которого у него нет и не было. Он относит все необходимые документы в кабинет, расставляет по местам. Пара почти не несущих в себе информации отчетов отправляется огненными письмами в Конклав. Это даже иронично — нести отчетность перед теми, кто едва ли не открыто заявляют, что каждый Институт сам за себя; если кто-то сложит оружие перед Моргенштерном, то их и не упрекнут. Лицемерия слишком много последнее время. В главном зале Алек натыкается на Лидию, наклонившуюся к одному из мониторов и объясняющую одному из нефилимов, как проще отследить сигнал. — Ты вернулась? — удивленно спрашивает Алек. Она поворачивает голову в его сторону и хмыкает, пожимая плечами. — С моей стороны было бы нетактично и просто инфантильно вдруг исчезнуть навсегда, даже не сказав тебе лично о деталях моей работы, перекинув на тебя всю ответственность. Да и меры были вынужденные, так что очевидно, что рано или поздно я бы все равно вернулась. Алек думает, что это «поздно» им точно никак не помогло бы. Да и отчего-то кажется, что Лидия вполне себе могла бы залечь где-нибудь в Аликанте. Остаться там, выполнять свою работу как по часам. Вроде бы пока это самое защищенное место, так почему бы и не обезопасить себя? А они почему до сих пор здесь? Можно оправдаться, конечно, тем, что на них держится весь Институт. На Лайтвудах, на Джейсе и даже на его безбашенной девушке. Или же можно принять реальность: каждый из них здесь, потому что остальные здесь; потому что они слишком сильно привыкли к жизни в Нью-Йорке. Лидия поправляет лямку тяжелой сумки на плече, Алек замечает, что у нее ладонь перетянута плотным эластичным бинтом. — Наткнулась на проблемы? — уточняет он, взглядом указывает на руку, когда она непонимающе на него смотрит. — А, это? — отмахивается она тут же. — Ручку расписывала, — явно издевается, но потом все же добавляет серьезно: — Ерунда. Потянула, наверное. Рассказывай, какие данные нашли вы, потом перейдем к результатам, что есть у меня. Они отходят от стола, голос на тон или на два понижают, чтобы не привлекать внимание к разговору. Куча бесполезных вылазок, куча ни к чему не приведших поисков, куча левой информации, которая либо заранее была неверна, либо в процессе поиска стала совершенно неактуальной. Чем дальше искали, тем больше путались. Под конец всего этого щелчком в мозгу — Изабель же сказала, что нашла. А он, придурок, даже не просмотрел папку, впихнул ее на полки вместе с другими. Лидия многозначительно вскидывает брови. — Я скину сумку, встретимся в моем кабинете. То есть в твоем. — Ну уж нет, он твой, раз уж ты вернулась, — тут же отзывается Алек. Лидия улыбается уголком губ и скрывается за поворотом. Надо сказать, что несмотря на кучу папок, он достаточно быстро находит нужную в кабинете, параллельно мысленно материт себя, потому что эта папка и данные в ней — самое главное, приоритет номер один, а он так быстро забыл о ней. У него точно голова перестает соображать после пропажи Джейса, он явно не о том постоянно думает. Первое, что он говорит, когда дверь открывается и заходит Лидия: — Австрия. Она смотрит удивленным взглядом. Кивает как-то рассеянно. — Австрия, — соглашается, сжимая тонкую папку в своих ладонях. — Грац? — Именно, — отзывается Алек. А Лидия усмехается и свою папку кидает на стол. Практически поверх его. Все наконец-то складывается. — Поздравляю, — говорит она, — мы знаем, где их искать. Алек говорит: — Нам понадобится десять-двенадцать охотников, чтобы наверняка. Разумеется, мы с Изабель пойдем. Час на сбор людей, полчаса на… Она останавливает его поток уверенной речи поднятой рукой, указательным пальцем в воздухе, меняется в лице. Он смотрит на нее непонимающе, чуть голову наклоняет. Лидия выдыхает тяжело. — Мы не можем идти сейчас. — Что? — переспрашивает он таким тоном, будто она только что какую-то глупость вселенских масштабов ляпнула. — Конечно, можем. Может и сделаем это. Потому что, если ты еще не забыла, то мой брат и его девушка уже не первый день проводят в компании этого выродка. И я почему-то сомневаюсь, что они проводят время за кофейным столиком, обсуждая погоду. Лидия видит, что он начинает заводиться. Лидия моментально включает начальника, а не друга. Лидия переключается с такой скоростью, в лице меняется. Становится непробиваемой и непреклонной. Она говорит: — Нам нужны детали. Я не могу просто отправить десяток охотников вместе с вами, а вы вообще-то лучшее, что у нас есть, ради непродуманной авантюры. Звучит убедительно, звучит настойчиво. Звучит взвешенно, правильно, верно и разумно. Только вот для Алека ее слова максимально расчетливые, и расчеты эти неверны. В этих ее расчетах куча просчетов. Они и так потеряли кучу времени, они и так, как слепые щенки, тыкались во все щели в поисках любых зацепок. А сейчас она говорит, что им нужно подождать! Им нужны детали! Он, кажется, закипает. — Ты понимаешь, что каждый день промедления нам дорого обойдется? — Алек повышает голос, Алек фактически прожигает ее взглядом; Лидия выдерживает его взгляд с поразительной стойкостью. — Ты, кажется, забываешь, что мы находимся в состоянии войны. — Это касается тебя лично, потому ты и не можешь мыслить логически, я все понимаю, но сбавь тон, Алек. Я не потерплю такого отношения к себе. Ему хочется высказать ей все, что он о ней думает в этот момент. Херова бюрократка, ничем не отличающаяся от других. Им действовать нужно, а не рассуждать о каких-то незначительных деталях. Лидия складывает руки на груди и приподнимает брови, всем своим видом показывает, что ждет, что же он скажет дальше. Ждет и почти готова парировать любую фразу. Он морщится, слишком явно прописывая эмоции на лице, и отворачивается от нее. — Если с ним что-то случится, — понимает, что должна больше волновать Клэри; все равно ее значимость отходит куда-то на второй план, — я с тебя шкуру спущу. Ты совсем уже потеряла хватку в практической стороне вопроса, да? Ты понятия не имеешь, насколько важно действовать немедленно. Лидия звучит сухо и коротко. Лидия не подпускает его слова даже близко, лишь жмет плечами и хмыкает. — Ты не куда не пойдешь, Лайтвуд. Даже не надейся. Любое несанкционированное действие, и я отдам тебя под суд. У него на дне зрачков злость, она смотрит четко на него, не отводя взгляда, не допуская ни мгновения слабости. Потому что не он будет говорить ей, как и что делать. Не для того она информацию добывала по кускам, собирала едва ли не из пыли. У Алека чуть подрагивает от раздражения мышца у носа. Сдерживать себя старается, пытается еще контролировать себя, чтобы не сорваться на откровенные оры, чтобы не собрать у ее кабинета половину Института. У него на языке крутится одно и то же «вот как значит», но он молчит. Прошивает ее взглядом насквозь. Было бы в ней чуть больше сучести, она бы обязательно самодовольно улыбнулась. Ничего подобного. Лидия только кивает в сторону папок на столе. Говорит: — Займись деталями. Чем быстрее найдешь нужное количество зацепок, тем быстрее я дам добро на эту операцию. Но не до того, как ты положишь на этот самый стол, — и указательным пальцем по деревянной лаковой поверхности, — отчет о примерном количестве людей при Моргенштерне, о количестве оружия внутри здания и об охранной системе. Не раньше. Точка. Он поднимает ладонь, собирается что-то сказать, но лишь пальцами загребает воздух. Зубы сцепляет плотнее, взгляд слишком тяжелый. Она садится за стол, складывает руки, опирается на ровную поверхность. Уверенная и несгибаемая. Она ведь и правда отправит его под суд; Алек удивляется, как его до сих пор не отстранили. Она ведь и правда может. Лидия чуть ведет забинтованной ладонью. — Вопросы? — произносит она буднично, берет в руки папки и протягивает ему. Эти папки из ее ладони он практически вырывает, чуть головой ведет псевдо-уважительно. И захлопывает за собой дверь, когда выходит. Злость закипает на одном уровне с какой-то беспомощностью. Он едва успевает сделать глубокий вдох, как только выходит в коридор. Еще не успевает как следует остыть и найти крупицы здравого смысла в словах Лидии. Макс рядом будто бы материализуется из неоткуда. — Ого, ну и что произошло? — спрашивает он так, что его приподнятое настроение сочится между звуками. Руки в карманах, на лице довольная улыбка, он головой мотает, откидывая челку в сторону. Алек переводит на младшего брата тяжелый взгляд. — Подслушивал? — выходит раздраженно. А Макс глаза закатывает, будто бы передразнивая его, будто бы пародируя его обычную манеру. — Вообще-то я собирался выбить себе миссию в поисковой группе. Ну так, чисто для протокола. Так что с технической стороны, я не подслушивал, а случайно услышал, как ты не в самом доброжелательном тоне говорил с Лидией. А она вообще-то твоя «почти что бывшая». Алек прочищает горло. Бубнит под нос: — Да, конечно, — иронии в словах больше нужного. Он уже делает шаг в сторону. Рукой цепляется за стену, его передергивает. Резко, всего на какое мгновение, но слишком отчетливо. Почти ударом тока, Алек глаза зажмуривает, открывает через две с половиной секунды. Макс ладонью хлопает его по плечу, чуть наклоняется. — Все в порядке? — Да, — тут же отмахивается Алек. — Ничего не произошло, все в полном порядке. Воздух какой-то слишком плотный, он откашливается, потом снова поворачивается к младшему брату лицом. Тот смотрит на него с какой-то подозрительностью во взгляде. Не до конца верит в это проклятое «все в порядке», но тему все же не развивает. Мысленно он благодарит его за это. — Раз ты так хотел помочь, — говорит Алек, — то помогай. Нам нужно как можно больше деталей касательно местоположения Себастьяна в Граце. Данных мало, а без данных у нас нет ни Клэри, ни Джейса, ни возможности двинуться куда-либо из Института. И последние слова слишком много раздражения выдают. Не его мнение, Лидии. Он его лишь пересказывает — и абсолютно точно без какого-либо удовольствия. По выражению лица понятно, по сведенным бровям. Алек замечает взгляд Макса где-то у его бока, у живота. Потом только понимает, что ладонью зажимает ровно то место, на котором нанесена руна, связующая его с Джейсом. — Все еще в норме? — несколько скептически спрашивает Макс. Алек ладонь убирает, перехватывает папки двумя руками. Чуть поджимает уголок губ, хмурится. Макс воспринимает это как прямую инструкцию к смене темы. — Так что там про Моргенштерна? И тянется за папками; Алек выпускает их сразу же, даже не до конца отдавая себе в этом отчет. Макс говорит: — Давай будем разбираться. У Алека вспышками в мозгу: Джейс, где ты? Яркими всполохами: что с тобой, блядь, происходит? Парой глубоких вдохов все проходит. Взгляд даже расфокусироваться не успевает, он пропускает мимо ушей еще несколько фраз младшего брата. Ныряет в мысли слишком глубоко, вокруг вакуумом воздух ощущается. А потом, быстрее, чем по щелчку пальцев, все моментально возвращается в норму. — Ну так я иду? — спрашивает Макс, большим пальцем указывает за собственное плечо. На лице у Алека отчетливое непонимание. Вероятно, те несколько фраз, что пролетели мимо него, несли больше информации, чем можно было предположить сначала. Макс шумно выдыхает, стоит недовольное выражение лица и ведет головой. — Будить Изабель, — поясняет он. — Хотя она и так, скорее всего, уже встала. И уже поворачивается на пятках, когда Алек одергивает его за руку, перехватывает его взгляд, смотрит настойчиво и уверенно. Макс думает: давит авторитетом. — Она ночь не спала, — на спокойное лицо Макса зачем-то поясняет: — Просидела с моими бумагами. Ей надо отдохнуть. Макс парирует: — Она лучшая, мы без нее не справимся. Прав. Стопроцентно прав. Алек сухо кивает. Без нее они не справятся; он без нее не справится. Теперь, когда Джейса нет, оказывается, что она нужна как-никогда. Теперь, когда Джейса нет, оказывается, что он слишком часто пренебрегал ей. И нет, он не пытается заменить ей Джейса. Это абсурд, все равно они слишком разные. Он наконец замечает то, что раньше воспринимал то ли как должное, то ли не воспринимал вообще. Изабель открывает дверь абсолютно заспанная, едва открывающая глаза и кое-как запахнув халат. Пара часов — не то, на что она рассчитывала, когда уходила спать. Хотя, с другой стороны, учитывая извечное состояние поисков, учитывая то, что в любое время они могут сорваться из Института, прихватив с собой оружие, пара часов сна намного лучше, чем ничего. Она смотрит на Макса, подпирает предплечьем дверной косяк. — Чего тебе, младший брат? — зевает, прикрыв рот рукой, и старается держать глаза открытыми. — Нужны детали по поводу местонахождения Моргенштерна, — сходу говорит он. Она зевает снова. Окончательно напрягает взгляд, практически полностью просыпается. — Все нужное я отдала Алеку утром. Спроси у него папку. Светло серую, — и уже готовится закрыть дверь, мысленно думает о том, как упадет обратно на кровать. Только Макс поднимает где-то на уровень ее глаз ту самую папку. И поджимает губы, потом улыбается. — Лидии нужны детали. Без них не будет операции, а значит, что не будет Клэри и Джейса. — Ангел, она совсем уже с катушек слетела, — бубнит себе под нос Изабель. Макс хмыкает, мысленно отмечая, что сейчас она чем-то сильно напоминает их старшего брата. Она снова смотрит на него и соглашается. Говорит: — Раз уж нужны детали, мы найдем ей эти детали. И потом она может катиться в Эдом, если за время наших поисков Клэри или Джейс пострадает. Макс выглядит довольным, а Изабель хочется матом покрыть чертову Бранвелл, что периодически вставляет палки в колеса. Она обещает, что скоро придет, дверь закрывает с тихим щелчком. Волосы прихватывает резинкой, сбрасывает халат и лезет в шкаф, особо не присматриваясь к одежде, которую вытаскивает. Все, что здесь находится, и так обеспечит ей безупречный внешний вид. Это и хороший макияж, скрывающий усталость на лице, подчеркивающий губы и превращая ее в ту самую привычную для всех Изабель Лайтвуд, которая настолько безупречная, что вообще странно, что реальная, живая, существующая. Звучными ударами каблуков по полу. И если улыбнуться, если притвориться в очередной раз, то она просто неотразима. Никакой усталости и не было, она прекрасно спала, у нее все просто потрясающе. И она совсем не хочет разнести половину кабинета Лидии, наорав на нее, что пока они медлят, Клэри может пострадать. Пока они медлят, Алеку не становится лучше без Джейса. Им нужно, блядь, вернуть этих обоих, им это едва ли не физически необходимо, а ей нужны какие-то вшивые детали. Буря только глубоко внутри, снаружи она улыбается и обменивается вполне дружелюбными фразами с нефилимами, с которыми пересекается в коридоре, на кухне, даже в главном зале. Она пытается отчасти даже убедить сама себя, что нужны им детали, нужны. Потому что бросаться в омут с головой глупо. Потому что они и так все уставшие, вымотанные. И Макса они не могут взять с собой. Она будет орать до сорванных голосовых связок, но не пустит его. Ему не хватает практики, он не знает, на что Себастьян способен. Он еще почти ребенок. Сама была такой же. Сама во всю ходила на задания в его возрасте; лицемерно это немного — опекать его так, будто ему до сих пор лет восемь, будто он еще только мечтает о получении первой руны. У Изабель, кажется, слишком явно выраженные чувства по отношению к своим братьям. Ее желание всегда оградить Алека порой граничит едва ли не с манией. Кто кого еще защищать должен: он старше ее на два года, выше чуть ли не на две головы. И уж точно физически сильнее. Она помнит, как хотела вцепиться в глотку Бранвелл и разорвать ногтями кожу и плоть той нахуй. Так, чтобы руки до середины предплечий в крови, так, чтобы видеть, как взгляд угасает, жизнь обрывается за считанный мгновения. Все лишь потому, что в ее собственном сознании Лидия рушила Алеку всю жизнь, навсегда загоняя его в рамки, укрепляя его стены и баррикадируя его за ними. Дверь в библиотеку она толкает носком туфли, чуть бедром придерживает, когда заходит, в руках держит кофейник и несколько сэндвичей. — Я принесла еду, — говорит громко, еще не дойдя до диванов, до очередного закутка между книжными полками. — Абсолютно точно не голодные! — моментально парирует Макс. Изабель фыркает и ставит еду на журнальный столик, стоящий в центре между диванами и креслами. Ловит на себе внимательный взгляд старшего брата и улыбается шире. — Это не я готовила, расслабьтесь. Хотя я могла бы и обидеться. — Чашки, — говорит Макс, крутя в пальцах карандаш. Она переводит на него взгляд, а он поднимается с дивана. — Под кофе нужны чашки. Ладно, садись, я сам сбегаю, — и направляется вдоль стеллажа, разворачивается через пару шагов, продолжает идти спиной вперед и бросает: — Без меня не находите ничего интересного! — Иди уже, — несколько снисходительно смеется Изабель. Потом замечает, что Алек и взгляд от листов в руках не приподнимает. По его напряженному выражению лица замечает, что не одной ей здесь не нравится вся эта идея, не одна она считает все это бестолковой тратой времени. Два шага, слишком гулко удары каблуков о паркет раздаются в его голове. Она садится рядом с ним на диван, садится вплотную. Алек почему-то моментально чувствует себя не в своей тарелке. Прочищает горло и отсаживается. — Что? — несколько озадаченно спрашивает Изабель, поворачивая голову в его сторону. Он пересекается с ней взглядом. Задерживает взгляд чуть дольше обычного. — Ничего, — звучит как-то глухо и моментально погружается обратно в бумаги. Она тянется за картой Граца, искоса поглядывает в его сторону. Все дело в усталости. Разумеется, в ней. За один день такое не проходит. Как только Джейс и Клэри вернутся, он сможет нормально отдохнуть. Изабель прихватывает карандаш со стола и один из сэндвичей, завернутых в бумагу. Протягивает ему. — Я не удивлюсь, если ты и есть забываешь, поэтому давай, вперед. Алек берет сэндвич у нее из рук молча, цепляет пальцами ее пальцы. У него уже с координацией начинаются проблемы. Они снова пересекаются взглядами. И глаза цепляются за то, как она облизывает идеально накрашенные сангиновые губы. — Спасибо, да, — несколько заторможено получается. Хорошо, что она до него не дотрагивается. Внезапная и странная мысль. Он начинает словно с катушек слетать без Джейса, у него в голове не пойми что начинает происходить. Макс возвращается скоро, ставит чашки на стол и даже наливает кофе в каждую, абсолютно лишний жест, как мысленно отмечает про себя Алек. Ему сфокусировать внимание на работе не так просто оказывается. Он проклинает тот момент, когда поддался сестре, когда решил, что от нескольких часов сна его работоспособность никак не пострадает. Очевидно, страдает. Очевидно, еще как страдает. Изабель и Макс слишком громко обсуждают карту города, планировку улиц, местоположение дома на карте. Алеку хочется гаркнуть, чтобы она села рядом с ним, чтобы они вдвоем не мешали ему, потому что у него мозги начинают плавиться. Алеку хочется гаркнуть, а Изабель закидывает ногу на ногу, он боковым зрением замечает. Бумаг слишком много, по последним отчетам, по вылазкам данных крайне мало. Макс говорит о том, что туда по-любому надо сунуться, что банально выйти в город и прочесать местность вокруг дома. Мозги в жижу, в мякоть, плавающую в воде. И на фоне всего этого каждый раз, когда он отрывает взгляд от бумаг, так или иначе натыкается на Изабель. У него, наверное, что-то во взгляде. Потому что она улыбается, поправляет волосы у него на лбу, во взгляде приправа из беспокойства. — С тобой все хорошо, Алек? — спрашивает и локтем упирается в подлокотник. — Безупречно, — парирует он слишком иронично, слишком резко и пропитано в раздражении. — А теперь давайте просто займемся чертовыми деталями. Бесполезный треп не вернет нам Джейса. Изабель хочет добавить, что еще и Клэри. Изабель скашивает взгляд в сторону стола и думает, что лучше промолчать. Макс хмыкает, указывает карандашом в сторону старшего брата, совершенно точно обращается не к нему, а сестре. Говорит: — Он сегодня, похоже, весь день такой, — широко улыбается, обнажая зубы, когда ловит раздраженный взгляд Алека на себе. — Еще и этот твой приступ в коридоре. — Какой приступ? — настораживается Изабель, откладывая бумаги себе на колени. — Не было никакого приступа, Макс, — бросает Алек. — Уймись уже и будь профессионалом. У нее во взгляде настороженность и беспокойство лишь разгорается, Алек буквально прикипает взглядом к бумагам, игнорирует происходящее максимально. Им нужно разобраться с деталями, если потребуется, отправить поисковую группу на место для выяснения ситуации чуть глубже. Им некогда заниматься всей той незначительной херней, в которой начинают копаться его брат с сестрой. Только Макс пропускает его фразу мимо ушей, делает вид, что ничего не слышал, снова обращается исключительно к Изабель, откусывая кусок сэндвича: — Я не уверен, что до конца понимаю, как работает связь парабатаев, но его скрутило в коридоре утром у кабинета Лидии, отпустило через пару секунд буквально. — Макс! — Алек повышает голос резко, практически уничтожает того взглядом. Изабель воздух тянет носом, делает глубокий вдох. Атмосфера вокруг становится настолько тягучей и плотной, что хочется ладонями воздух разводить. Алек злится, Алек злится так, что она чувствует его злость едва ли не кожей. Она затыкается, она молчит и смотрит куда-то на стол перед собой. Приходится вовремя себя одернуть, чтобы не провести ладонью по ноге старшего брата в попытке успокоить. Она не станет вмешиваться в их разборки. Подливать горючего в злость Алека тоже не станет. Зато отчетливо понимает, что им надо быстрее разобраться с этими проклятыми деталями. Им нужно перестать есть, спать, думать о чем-то кроме того, как вытащить Джейса и Клэри. И все это до того, как произойдет что-то, что уже не получится исправить. Она вспоминает труп Розалеса и мысленно жалеет, что тот до сих пор не лежит в морге. Помощи от него мало, да и она должна быть не в морге, а здесь и сейчас, разбираться в намного более важной проблеме. Изабель ловит себя на мысли, что боится. Безумно боится того, что рана Джейса убьет его. Боится так сильно, что этот страх заставляет активизироваться и начать действовать. Признаться себе удается с трудом: она не за Джейса боится, она боится за Алека.