алфавит

Хосок приходит около часа ночи. Отпирает дверь и даже не пытается быть тише. Юнги его в любом случае слышит, потому что, ну, бессонница, брат в детском доме и холод ребра ломает. — Привет, — тихо говорит Чон. Юнги мажет взглядом и криво улыбается. У Хосока (вновь) черные волосы, такие сухие на кончиках, ломкие, как сам Чон, и мешки под глазами. Он выглядит пугающе устало с этим ровным и равнодушно-отчаянным взглядом. — Ага. Юнги достает из пачки сигарету и закуривает. Хосок ожидаемо морщится и открывает форточку. И садится напротив. Как всегда. Как когда-то. Тишина шуршит между ними ненаписанными письмами и упаковками от дешевых сигарет из соседнего круглосуточного магазина. Сизый дым путается в волосах Хосока и вырастает монстрами из кошмаров, которые топят тебя по ночам. Вселенная не сжимается до неровного дыхания Хосока и его нервного хмурого взгляда. Юнги спокоен, только что-то неровным битом бьется под ключицей. (Юнги хотел спросить Хосока о стольких вещах, что горло болело как от язвы, но сейчас ему тихо и странно трагикомично, даже смеяться хочется; только что-то не высмеивается никак это чувство из-под ребер, застряло и проросло каким-нибудь ядовитым цветком с шипами) Хосок облизывает губы и неловко говорит: — Я облажался? Юнги ведет плечом. Зиму в его голове никто не выключает четвертый год, хочется немного тепла и сдохнуть. Сдохнуть обычно больше, но сейчас тут Хосок, а он сглаживает углы своими ладонями и мягко улыбается так, что пол под ногами едет вниз. Но это именно Чон Хосок снял с него целый слой, когда просто пропал и Юнги и правда казалось, что у него остановится сердце или разовьется какая-нибудь астма, и он не сможет дышать нормально. Он чувствовал себя как чертов апельсин без своей корки, мягким, вывернутым наизнанку и очень больным. Обожженным. Таким просвечивающим насквозь, что приходилось закрывать окна и запирать двери. Или же он сам был бесполезной апельсиновой коркой, которую выбросили вместе с мусором? (вот и сейчас у него подобное чувство, и что с ним делать — и с Хосоком, и с этим чувством, — он не знает) — Ты проебался, — ровно говорит Юнги и тушит сигарету о стол. Остаются следы на ровной поверхности, горечь жжет язык, и Мин надеется, что это он сигаретного дыма, а не от чего-то еще. — Мне жаль, — говорит Хосок. И Юнги смотрит на него (впервые за этот вечер). Бог оставил его без апельсиновой корки и заставил учиться дышать как под водой. (Хосок в этой полутьме и годом, пролегшим между ними Млечным Путем, кажется невероятно красивым, хотя красота эта вывернута под таким углом, что смотреть больно) — Я знаю, — говорит Юнги. Хосок сглатывает и в его глазах нет того света, словно его неловко потушили о какую-то грязную стену. Юнги отворачивается и смотрит в окно. (Хосоку стало очень страшно быть настолько влюбленным, вот что сказал Сокджин, и Мин захлопнул перед ним дверь, потому что ему тоже было страшно) — Мы, наверное, и правда потерянные, — смеется Хосок как-то совсем невесело. Юнги тоже безрадостно, но это где-то на генном уровне, течет по венам вместо крови. И обесточивает его так же легко, как и ранит по касательной — вроде не должно быть больно, но скручивает до темноты перед глазами. (про потерянных когда-то написал Юнги, и что-то гудит в нем от этих слов Чона) — Вселенная редко бывает благосклонна к потерянным, — говорит Мин и оборачивается. Повседневность слегка размывается, но профиль Хосока остается каким-то до рези в глазах четким и ярким. — И к неудачникам тоже, — говорит он и кусает губы, — нам точно с тобой повезет, мы с тобой комбо, Юнги. Мин слабо улыбается. Он вновь апельсиновая корка, которой больше не существует в этой вселенной, и в этом опять виноват Хосок. Юнги тянется за сигаретой, удивляясь неожиданно холодным пальцам, и закуривает все в той же тишине. Он устал даже злиться, надо же. На Хосока в том числе, но большей частью на жизнь. Поэтому Мин затягивается, считает часы до рассвета и говорит: — Иди спать.