алфавит

Они режутся в приставку уже третий час, у Юнги затекли запястья и уже болит горло. Он так и не долечился после бронхита. Прекрасно. Чимин свешивается с кровати и с какой-то болезненной нежностью тыкается Чонгуку между лопаток лбом. Смеется тихо и говорит: — Вы бы закруглялись. Юнги немножко воротит. Он стискивает челюсти и откладывает джойстик, потому что Чонгук закатывает глаза и ворчит больше для виду, но слушается. (Чимин в свое время не сдался, поэтому-то он и сидит на полу в их квартире, а не у себя, потому что сам Юнги облажался, вот и всё) — Хосок-хен пишет, что идет, — говорит Чонгук и поворачивается к Мину. Тот пожимает плечами, но что-то ожидаемо застывает в нем и с болезненным хрипом царапает ребра. Не больно, конечно, но и приятного мало. — Я чай тогда поставлю. Юнги-хен, тебе кофе? — Чимин сползает с кровати и идет на кухню, стягивая рукава свитера ниже. — Я домой, — Мин берет свою сумку и двигается к выходу. Он не готов к Хосоку или к его взгляду. Или к тишине, что ядерной волной застрянет в горле. Он почти благодарен Чимину, когда тот говорит только ага и не забудь скинуть мне мою партию, мне танец разучивать. Юнги не думает о том, как выглядит Хосок, какой стала его (их) квартира или о том, что творится у него в голове, когда разговор внезапно заходит о чем-то вроде почему же вы больше не общаетесь? Он не думает. Он старается не думать, потому что это как ходить по краю, того и гляди рухнешь вниз. Того и гляди мертвые птицы в своих гнездах научатся летать и, ну, это реально хреново. Чимин ворчит, что ему не нравится запах сигарет, когда Юнги вытаскивает свою пачку из куртки и ищет зажигалку. Мин просит отъебаться и не лезть. Чонгук хмурится и качает головой. (никто и не лезет, думает Юнги, когда выходит вместе с Чоном и идет вниз по лестнице, потому что никто и не знает, куда не надо лезть) На лестнице они сталкиваются с Хосоком. Выходит слегка неловко, потому что Чонгук улыбается, а Юнги практически сталкивается с ним плечами. — Чимин уже что-то готовит, а я дверь не запирал. Так что открыто, Хосок-хен, — тот кивает и смотрит прямо на Юнги. Он чувствует это кожей и хочется отвернуться. У Хосока мешки под глазами и рыжие волосы — видимо опять перекрасил. Ему идет, хотя черный Юнги все равно любил больше. — Окей, — негромко говорит Чон, и они расходятся. Без него дышится спокойнее и горечь не ходит как привидение между ребер. Они стоят с Чонгуком на улице, пока Юнги курит, и немой вопрос ощутимо растирается между пальцами изморосью, когда Мин устало говорит: — Вы так заебали на меня смотреть своим что-произошло-взглядом. Спрашивай уже. Чон морщится и убирает руки в карманы, потому что нацепил первую попавшуюся куртку, а на улице достаточно холодно. — У Хосок-хена сестра в больнице, — говорит он и замолкает. Ему неправильно, наверное, чувствуется это, думает Юнги и затягивается. Равнодушие садится на его плечи, когда он отвечает: — Я знаю. — Хосок-хен сказал, что она пыталась покончить с собой. — И это я знаю. (они с Хосоком в тот день попытались устроить что-то вроде свидания, потому что поцелуй на какой-то вечеринке не прошел для них спокойно, но и свидания не получилось нормального; у них ничего, ничего нормального не получилось) — Сестра Хосока, — говорит Юнги и курить резко не хочется. Он тушит сигарету о стену и поправляет лямку рюкзака. Ему не жаль, если честно. Разве что совсем немного. — Она пыталась убить себя из-за несчастной любви. Парень, в которого она влюбилась, оказался реальным мудаком, и Хоби правда хороший брат, раз понял это. У Чонгука реальность явно идет по швам, потому что картинка не складывается или потому, что он не дает ей сложиться. Он облизывает губы и так неловко отводит взгляд, что Юнги и правда смешно. Надо же. — И почему тогда ты, — Чон покачивается с пятки на носок и ерошит волосы на затылке, — почему ты не с ним в такой момент? Вы же, ну… — он не заканчивает, и предложение рвется недосказанностью. Юнги вытаскивает пачку сигарет из кармана и вертит её в руках, потому что занять себя и сконцентрироваться хоть на чем-то ему очень нужно. У него в груди брошенные станции с потухшим светом повсюду, и это самая идиотская метафора, о которой Юнги когда-либо только писал в своих песнях. А потом он невесело улыбается и говорит: — Потому что тот мудак — я.