good morning fuck.

«Больше не быть, От всего отречься. Побудь со мной, Побудь…»

###

Около пяти месяцев спустя. Для прокурора, встающего в ебаную рань под стандартное «ля-ля-ля, хуй-ля-ля», утро добрым не бывает. Нет, конечно, Юнги пытается находить плюсы даже в таком незавидном положении, вспоминая, что под боком теперь есть Тэхен, которого можно обнять и почувствовать себя живым. Но именно сегодня тот самый чертов четверг, когда Ким на ночной смене и освободится в восемь — получается, они не пересекутся до самого вечера. А может, и до завтра. Хуево. Юнги так хуево, что хочется повеситься, но вместо этого он кряхтит и ворочается, а после внюхивается в подушку Тэхена и целует ее. «Ненормальный», — сказал бы Шуга, но он почему-то молчит. Потягиваясь до хруста в позвонках, Юнги хватается за шею, которую, блять, свело в четырех местах, и чувствует себя еще более ущербным. Молодой ведь (ну, сравнительно), а уже от хондроза мучается. Бедолага. — Ну что за жизнь… — бурчит Мин, топая на кухню спустя некоторое время. Шея вроде как перестала буянить, но горькое послевкусие скорой пенсии не пропало. На кухне непривычно тихо. Нет тебе ни визжащего Тэхена, отмахивающегося от раскаленного масла на сковородке, ни Тэхена, смеющегося даже над самой несмешной «не-шуткой-вообще» Юнги, ни Тэхена свистящего себе под нос во время принятия аварийно быстрого душа, ни… черт побери. Мин тяжело вздыхает, плюхаясь на кухонный стул, хотя, казалось бы, шел в ванную. Когда нет Тэхена, нет причин оживать по утрам. Нет ничего. Но отчаиваться нельзя. Надо работать. Точно. Работа всегда отвлекает от проблем. . Часы в полной тишине тикают так громко, что хочется сбить их тапком, но Юнги вот уже пять часов сидит, не двигаясь. Медитирует в своеобразном рабочем стиле — с ноутбуком на бедрах и двухлитровой бутылкой воды. Обед был безвозвратно пропущен, ужина, скорее всего, тоже не будет, и только ближе к полуночи проснутся инстинкты настоящего охотника. Колбаса вдвойне вкусней, если жрать ее ночью. Спустя еще три часа Юнги заканчивает всю основную, неосновную и чуть ли не чужую работу, допивает оставшуюся воду и… засыпает. Как всегда, с ноутом в обнимку. Он теплый и гудит, успокаивает. Все же лучше, чем в одиночестве. Когда уставшую голову Мина уже начинают заполнять приятные сновидения, раздается хлопок входной двери. Только она может так неожиданно-громко закрываться. И есть по крайней мере один исключительный человек, который забывает ее придерживать (Чонгук не в счет, у него нет тормозов). — Я ДОМА-А-А-А! А у Юнги мурашки по коже от этого голоса… Кометой залетая в гостиную, Тэхен размахивает руками, в которых желтые магазинные пакеты. В них овощи, фрукты, мясо и все, что необходимо для нормального питания. Замечая в углу дивана пустую бутылку воды, Ким недовольно качает головой и наклоняется к сонному мужчине, чтобы поцеловать его в макушку. — Почему ты так рано? — спросонья бубнит Юнги, запрокидывая голову, чтобы поймать еще один поцелуй. На этот раз в губы. — Ты не поверишь, что я сделал! — широко улыбнувшись, Тэхен уносится на кухню, чтобы наконец-то оставить там пакеты, а после снова возвращается к своему парню. — О, боже… — Юнги картинно хватается за голову, — ты убил Янсока, и теперь мы будем есть его на ужин? — Тьфу ты, нет! Ужас, — Тэхен ежится, представляя расчлененку. — Янсок нынче как видит меня, так сразу за щеку хватается и шарахается. Твой кулак вспоминает. — Да уж, он очень… запоминающийся, — с легкой улыбкой рассматривая свои костяшки, Юнги вспоминает, как показал наглому студенту, где его место. — Так что ты там сделал? Возвращаясь к изначальной теме, Мин протирает глаза и выжидающе смотрит на своего взбудораженного партнера, который что-то там прячет за спиной. — В общем, я… — Тэхен специально выжидает, сохраняя интригу, а затем вскидывает руки, в которых зажаты две пестрые бумажки, — взял отпуск и купил билеты на Чеджу! Романтическая поездка! Ураааа! Юнги первые пару секунд сидит с выражением полного ахуя на сонном лице, анализируя и тут же приходя к выводу, что все те «ночные смены» были, вероятно, не просто так выдуманы (и ссоры по поводу ревности оказались напрасными). К тому же, Тэхен заработал себе не только отпуск, но и остеохондроз в лаборатории, корпя над микроскопами, пробирками, бумажками… Все ради того, чтобы они отправились в путешествие вместе с трудягой Юнги, который продолжает работать даже в отпуске. Им обоим в срочном порядке нужно расслабиться. — Ну-у-у? — нетерпеливо тянет Тэхен и трясет билетами перед самым миновым лицом. Неужели он сейчас откажется? Разобьет все надежды в пух и прах? Вполне возможно. — Хм… а неплохая идея, — пожав плечами, Юнги наконец-то показывает какие-никакие положительные эмоции. — На Чеджу сейчас сезон в самом разгаре. Тэхен, взбудораженный ответом, кидается в миновы объятия и чуть не опрокидывает диван. Сила его любви может и не такое. — Конечно! Жарища, мандарины, горы, водопады, свежие морепродукты! Коттедж рядом с морем, двухразовое питание, звукоизоляция! Только ты, я и… — на вдохе Тэхен вдруг замолкает, понимая, что переходит к той самой части… с недостатками. Хороший отпуск должен быть сбалансирован! Без плохого — нет хорошего! Ага, оправдывайся дальше! — И? — отстраняя Кима от себя, Юнги смотрит в самую душу. Пытается вычитать ответ самостоятельно, но натыкается лишь на полупрозрачную тень вины. — И… ну, кгм, — Тэхен поджимает губы и хватается за худые, но сильные плечи. То ли сдерживает, то ли понимания ищет. — Там было дороговато. Зато вчетвером дешевле получилось… — Вчетвером?! — выкрикивает Юнги, впиваясь в Тэхена своими глазами-колючками. Пожалуй, пришло время объяснить, кто именно с ними едет, иначе их «райский отдых» закончится прямо здесь и сейчас. — А почему нет?! Чонгуку скоро в армию, а Чимин за пять месяцев ежедневного университетского траха заслужил еще один отпуск! — Тэхен тоже кричит, но мягко, как он умеет. Нежная истерика — его конек. — Вот оно что… — хорошо, конечно, что это не какие-то ноунеймы, но от этого положение лучше не становится, потому что Чимин любит закатывать громкие ссоры по мелочам, а его прекрасный партнер ревнует к каждой молекуле. — Заебись… На неопределенный отрезок времени в комнате воцаряется тишина. Оба не знают, каким таким чудесным образом нужно окончить диалог, чтобы никому обидно не было. Как обычно, Тэхен решается первым. — И что в этом плохого? Чимин с Чонгуком — не чужие люди! К тому же, сейчас парное жилье в моде! — Если ты еще не понял, то мой брат и Чонгук в паре — это пиздец на пиздеце. И твоя мода устарела, обнови. Ага, первая попытка не удалась. А как насчет продолжения нежной истерики? Она никогда не подводит. — Погоди… То есть ты не хочешь ехать? Значит, я зря старался?! Зря работал ради тебя?! — вскакивая на ноги, Тэхен охает и ахает, изводит Мина своим осуждающим взглядом и показательно бросает билеты на кофейный столик. Для пущего эффекта актеру погорелого театра не хватает только драматично вскинутой головы, града слез и петли, висящей над головой. — Тише, ну! — подрываясь следом, Юнги хватает Тэхена за запястья и притягивает к себе, обнимая. И куда в такие моменты исчезает его темная сторона? — Не зря. Я поеду. Мы поедем. Только, блин, о таких поворотах надо предупреждать заранее. Знаешь же, как я не люблю сюрпризы. — Спасибо скажи, что я вообще предупредил, — бубнит Тэ обиженно, но все же позволяет себя обнимать, а после и вовсе расслабляется в сильных руках. — Спа-си-бо, — с усмешкой произносит Мин, добавляя в конце: — Рыжий ты лис. — Не за что, мистер Ледышка, — произносит Тэхен ласково и льнет к податливому Юнги, целуя его в шею. — Так что мне сделать на ужин? Льда для тебя наколоть? Тихий смех горячим пламенем скользит по коже, вызывая мурашки. — Хах… дай подумать… — Юнги ловко проскальзывает пальцами под чужую футболку и ведет выше, до самых лопаток задирая ткань. — Как насчет… себя? У Тэхена улыбка лукавая, сладкая, совращающая, уникальная, а его голос льется бархатом и впитывается в кожу эфиром. — Меня ты съешь на ночь, — Тэхен наклоняется и дерзко кусает Юнги за нижнюю губу, безжалостно ее оттягивая. Больно и приятно до безумия. Ужин отменяется. — О да… — все, что может ответить Юнги перед тем, как ответить на полноценный поцелуй, который обязательно перерастет в нечто большее. Так и решаются все проблемы между этими двумя в последние два месяца. Да и Чимин тоже начал замечать, как отношения его брата и друга плавно перестают быть исключительными. Чонгук же сказал не в бровь, а в глаз: «Они напоминают нас». Отрицать не было смысла. С кем поведешься, как говорится…

###

Вандо, Чолла-Намдо. Частный дом на окраине уезда. 5:13 утра. Чанель не спит. Просто лежит с закрытыми глазами, пытаясь сосредоточиться на подсчете овечек, зайчиков, собачек, енотиков, Ким Сокджинов… Блять. Как же дико он скучает по нему. И как хочет позвонить, чтобы рассказать, в чем дело. Но не может. Вот уже две недели Чанель находится в «командировке», а если точнее — расследует на пару с местным следовательским отделом серию убийств, начавшихся в Тэгу. Ранее Пак практически поймал подозреваемого за яйца, но тот оказался влиятельнее и, по всей видимости, имел сообщника-хакера. Оба с умом перемещались между заброшенными зданиями и оставляли ложные улики, заставляя полицию Тэгу путаться. Совершать ошибки. Опускать руки. Чанель собирался сдаться. Ему оставалось несколько месяцев, чтобы разгрести старые дела и передать участок Хеджину, а самому перевестись в Сеул. Поближе к Сокджину, который страдает от одиночества и закатывает ссоры по этому поводу. Но кое-что останавливало… Гребаный долг перед страной. «В новостях информации не будет. Мы не должны подсказывать преступнику». «Личные телефоны придется выключить. Со служебного звонить можно только по работе. Родным и близким — запрещено», — начальник полиции Вандо, Ким Чониль, лично собрал у всех средства связи и сложил их в черный пакет с замком, перед этим проверив, что все выключено. «Близких родственников (родителей) мы оповестим конфиденциально, остальных не будем до конца следствия». Вот и все. Назад пути уже нет. Казалось, что убийца действовал без мотива, но это было не так. Сумасшедший гений. Каждая жертва открывала в расследовании новые подробности, словно преступник таким образом пытался вести диалог. Рассказывал о себе. Вероятно, над ним издевались в школе и дома, а во взрослой жизни происходили одни только неудачи: потеря работы, смерть беременной жены, презрение социума. Полиция была уверена, что знала, за кем гонялась, но не понимала, как преступник все время ускользал, оставляя после себя надписи на латинском. Разные, но тематика одна: смерть — это судьба. Чанель тяжко вздыхает, крутится, пытаясь найти удобную позу, но сон никак не приходит. На улице слишком суетно для мужчины, привыкшего к тишине собственной квартиры. За окном накрапывает мелкий дождик, барабаня по стеклу, вороны беснуются, кружа над своими гнездами, бездомные собаки лают, надрывая глотки, шумит густая листва. Ветер переменчив, но силы ему не занимать. «Вррр-вррр-вррр». Нахмурившись, Чанель переворачивается на спину, понимая, что поспать сегодня ему уже не удастся. Неужели что-то случилось? Может, это Хеджин? Со служебного телефона он еще ни разу ему не звонил… Осторожно поднявшись с кровати и внимательно оглядевшись, Чанель, пошатываясь, доходит до своего рабочего стола, сошкрябывая со стеклянной поверхности служебный смартфон. Неизвестный номер? Как такое возможно? Неужто… «Это может стать зацепкой, если не проебаться, поэтому…». — Начальник полиции Тэгу, Пак Чанель, слушает, — а голос дрожит, как у мальчишки. — Ты следующий! Per mortis non lates! «От смерти не спрячешься». Новая фразочка. Блять, блять, блять! Чанель с трудом подавляет в себе желание сбросить жуткий вызов. Приходится закрыться от страха на все засовы и взять себя в руки, как подобает начальнику полиции. Нельзя просрать момент. Чанель должен вести этот диалог, задавая вопросы, играя в жертву. Он пытается (и плевать, что ему не отвечают), в это же время подбегая к работающему ноутбуку, чтобы написать вечно бдящему Юнхену (его временному напарнику и специалисту по каналам связи), чтобы врубал программу отслеживания. Чанель отводит телефон от уха, запоминает цифры. Списывает неизвестный номер на бумажку. И… стоп. Если это сообщник-хакер ему звонит (а кто еще может узнать такую конфиденциальную информацию?), то почему он не скрывает номер, чтобы его невозможно было отследить? Снова уловка?! — Per mortis non lates! Per mortis non lates! Per mortis non lates! — утробным голосом вторят в трубку, переходя на хрип, крик, гомерический хохот… Крупная капля пота скатывается по щеке Чанеля и капает на бумажку с номером, размывая последнюю цифру. Нужно действовать по-другому. Рискованно. Так, словно он и сам сумасшедший. Не жертва, не пешка, не марионетка. — Я следующий? Думаешь, сможешь убить меня? Хах, ну… попробуй, если кишка не тонка! А в ответ только смех, переходящий в дикую истерику. Не очень удачно получилось. Чанель замирает с телефоном в руках, продолжая вслушиваться в жуткие звуки, издаваемые на фоне чудовищно громкого хохота. Свободной рукой он держит стикер с одиннадцатью цифрами перед веб-камерой, пока Юнхен записывает, пробивает и наконец-то находит звонящего. — Чан, он рядом! — раздается вдруг из динамика ноутбука, и струна напряжения рвется. Чанель сбрасывает вызов, погружая комнату в тишину. — Ложись на пол! Мы выезжаем! А на улице непривычно тихо, словно мир вокруг поставили на паузу. Ни шума дождя, бьющего по стеклу, ни лая бездомных собак, ни вороньих криков, ни… — Чанель! Мгновение, и мужчина падает на пол, когда чуткий слух улавливает неестественный шелест листьев за окном. Не ветер — это точно. Так… теперь нужно успокоиться. Чанелю не раз грозила смерть, и он понял, что главное в таких напряженных ситуациях — спокойствие. Только потом уже ловкость, точность, хитрость и сила. Приподнимаясь на локтях, Чанель прислушивается ко всему, что издает звук: как гудит ноутбук, как поскрипывают половицы на этаже выше (?), как продолжает шуметь листва, задевая решетку на окнах. Больше ничего подозрительного. Аккуратно подползая к изножью кровати, Пак решает рискнуть. Он наклоняется вправо и выглядывает из-за угла, пытаясь уловить любые движения с улицы; темно, конечно, но нельзя же не делать ничего вообще. Даже если «что-то» — это русская рулетка. Если бы убийца сидел со снайперской винтовкой, ожидая свою жертву, то во лбу у Чанеля уже бы зияла дыра. А это значит, что либо его и всю полицию снова наебывают, либо преступник использует сообщника, который отвлекает цель от реальной угрозы. Сообщника… Погодите. Чанель вдруг поднимается с пола, вставая практически во весь рост, БУДУЧИ УВЕРЕННЫМ, что именно сейчас в него никто не выстрелит. И действительно, тишина. Мужчина в спешке подходит к потухшему ноутбуку, скрывает все ненужные вкладки и находит нужную. «Убийство в Йонаме, провинция Чолла-Намдо». «Убит предполагаемый свидетель». Знает больше, чем преступнику хотелось бы. «Два выстрела через деревянную дверь из ТТ: точно в легкое и затылок». Не смахивает на простое везение. «Жертва найдена у рабочего стола». «В 5:29 поступил звонок…». Сообщник. Тот самый. «Убийство было совершено примерно в 5:30 утра». А сейчас на часах 5:28. Неужели собирается все повторить? Оглянувшись на дверь, Пак снова ложится на пол, перед этим вынимая пистолет из кобуры. Телефон Чанель ставит на беззвучный режим, чтобы вибрация не мешала прислушиваться к посторонним звукам. А они должны быть. Они будут. И они раздаются, когда часы показывают 5:30. Телефон снова звонит. Но Чанель не берет трубку, понимая, что это нарушит необходимую тишину. О чем сейчас думает преступник? Он злится? Сходит с ума? Сдается? Или коварно улыбается, надевая глушитель? Что такого может сделать его сообщник, чтобы пробраться сквозь решетки на окнах и стальную (такую не пробьешь) дверь? Пак вдруг поднимает голову и смотрит в потолок, усмехаясь. Выстрел через бетон? Вряд ли. Попробует прорваться через дверь — здесь его ждут. Убийца в ловушке. Чанель ощущает неожиданный прилив спокойствия и переводит взгляд на часы: 5:32. Повторить сценарий прошлого убийства уже не удалось. К тому же, скоро должен приехать Юнхен и все остальные… Звонок. На этот раз не телефонный. Просто звон, как будто от тысячи маленьких колокольчиков. Даже в какой-то степени приятный и расслабляющий, но вскоре становящийся громче, звонче, настойчивее. Он режет уши, долбит по барабанным перепонкам, забирается под кору головного мозга. Черт, черт, черт! Сонарное оружие! Пистолет выпадает из онемевших пальцев. Чанель судорожно пытается заткнуть уши ладонями, но звук пробирается так глубоко, что не помогут даже беруши. Еще несколько минут в этом аду и он умрет от кровоизлияния в мозг. Надо что-то делать. Он не может погибнуть так… Не может оставить Сокджина, Юнги, Чимина и даже несносного Чонгука — Чанель вспоминает их всех, шепчет губами имена, словно молитву, картинками представляет перед глазами. Это помогает встать на ноги. Поднять с пола пистолет. Сделать несколько тяжелых шагов до двери. Щелкнуть тремя надежными замками. Уже на выходе из комнаты Пак ощущает резкую ушную боль и теплую кровь, каплями стекающую по шее, — еще десять секунд и он оглохнет окончательно. Этого допустить нельзя. Иначе какая это жизнь? Чанель не хочет видеть смеющегося Чимина, пьяно тараторящего Юнги и кричащего на всю округу Сокджина, как фон без звука. И поэтому он открывает дверь, не боясь, что за ней кто-то будет. Убийца не нанесет вреда самому себе. Звук затихает, стоит Паку запереться в пыльной кладовке. Окровавленными пальцами мужчина включает свет и падает на пол, прислоняясь взмокшим затылком к пустующей перекошенной полке. В правой руке крепко сжат пистолет, левой же Чанель стирает кровь с шеи и долго смотрит на свою ладонь. В голове все еще гудят и переливаются колокольчики, но уже намного тише… Намного… Слух еще не вернулся, но это не повод для паники. Нужно оценить обстановку и подумать. Сонарное оружие, которое использовали сообщники убийцы (?), мощное, но малой области действия. И оно определенно было прикреплено у окна — отсюда и неестественный шум листвы. Значит, через какое-то время (минуты две до летального исхода) датчик должен отключиться, чтобы сообщник (?) мог забрать улику. Чанель прикидывает и понимает, что у него есть меньше минуты. Что странно — Юнхена все еще нет. Он не звонит. Неужели у преступника не один, а два и более сообщников? Хреново дело. Колокольчики больше не звенят. Слух пробивается к Паку сквозь глухие кирпичные стены, только вот до правого уха не доходит. Плевать. Брюнет поднимается на ноги, отряхиваясь от пыли, и выходит из помещения. Оглядывается по сторонам. Рука с пистолетом возведена. Страх прекрасно отвлекает от неконтролируемого головокружения. Чанель мелкими перебежками следует от одной стены к другой и выглядывает из-за угла, осматривая прихожую. Постороннего шума нет. Отлично. Пришло время действовать. Убийца, каким бы он ни был умным, не может предвидеть все. И когда два стратега встречаются в равной битве, выигрывает тот, у кого пистолет наготове. Чанель не думает, когда стреляет по кустам, попадая, кажется, в ногу. Мужчина в черном балахоне со стоном валится на землю, но крики эти не столько боли, сколько «помощи». Именно поэтому Пак успевает обернуться и выстрелить в другого сообщника, одетого в обычную одежду: черную маску, синие джинсы и темно-серую толстовку с капюшоном. Пуля попадает мужчине в голову. Выстрел на поражение в безоружного человека. Не по закону. Паника. Это же была самозащита! Да! Именно! Третьего человека Чанель замечает поздно. Тот выскакивает из кустов и успевает выстрелить, но промахивается, попадая в левое плечо, а не в сердце. Им было велено справиться быстро и чисто… Откуда же им было знать, что начальник полиции Тэгу окажется таким… сильным? Теоретически человек должен потерять сознание от воздействия сонарного оружия подобной мощности спустя полминуты непрерывного действия, но что с этим мужчиной не так?! Обезумев, Чанель кричит от боли и снова стреляет в упор, практически вслепую. Две последние пули попадают в живот. На белой ткани растекаются огромные кровавые пятна, которые сообщник судорожно пытается сжать, хватаясь за толстовку. В отличие от двух остальных, этот — без маски. Молодой парень — на вид лет двадцать от силы… Зачем ты сделал это? Зачем спутался с убийцей? Может, его шантажировали? Чанель никак не может отдышаться, свирепыми глазами оглядывая красивый сад на задворках его временного частного дома. Написаное красной краской послание «Per mortis non lates» под окном. Два трупа. У одного огнестрел, у второго не наблюдается даже намека на оружие. Свидетелей самообороны нет. Нарушение. А на улице снова становится шумно. Возвращаются дождь, шелест листвы, собачий лай и вороний крик, но Чанелю кажется, что у него поехала крыша. Пятнадцать минут назад ему всего лишь навсего не спалось. Хотелось простецкой тишины и теплых объятий Сокджина. Ничего не предвещало беды. А теперь он утопает в крови на заднем дворе уютного домика. Per mortis non lates? Спустя несколько минут со стороны города появляется кортеж из полицейских машин с мигалками, которые своей оглушительной сиреной вгрызаются в больную голову. Не мираж воспаленного сознания. Поздно вы, ребята. Но так уж получилось, что главная дорога была специально перекрыта машинами. Чанеля находят сидящим на земле в черных спортивных штанах и белой окровавленной футболке. Он не выпускает пистолет из закостеневших пальцев. Приезжий врач констатирует эмоциональный шок от ранения и поражение барабанных перепонок в правом ухе. Возможно, непоправимое. — Я стрелял на поражение десятки раз, но в безоружного — никогда. Юнхен успокаивает, повторяя, что все хорошо, ты оборонялся, а один из сообщников все еще жив. Но они оба понимают, что закон строг и жесток. Чанеля точно разжалуют, как и Юнги когда-то. Даже несмотря на то, что Пак находится на тайной операции и имеет право для нейтрализации… Ах, да, нейтрализация — это не убийство. Выстрел в голову — не самооборона, а безрассудство. От шока, от сонарного эффекта, — это вину смягчит, конечно, но от нее не избавит. — Кто бы знал, что я пойду по твоим стопам, Мин Юнги… . Срочное утреннее собрание по поводу случившегося не заставляет себя ждать. Помятые и невыспавшиеся члены оперативной группы встречаются на узенькой кухне, вставая в очередь за кофе. Один стаканчик — и можно начинать. Пак Чанель — единственный человек, который не будет стоять в очереди. В его руках бумага формата А4 и черная гелевая ручка, которая все норовит выпасть из дрожащих пальцев. У брюнета перевязаны голова и плечо; пулевое ранение обрабатывали недолго — оно оказалось не таким серьезным, каким могло бы быть, а вот с ушами пришлось повозиться. Визуальный осмотр не дал стопроцентного результата, оставляя надежду, но предварительные выводы не утешают. Скорее всего, потребуется операция, иначе слух не вернется никогда. «Ничего страшного. Могло быть и хуже». Успокаивать и настраивать себя — умение, которое Чанель приобрел еще будучи студентом полицейской академии. Он был одним из лучших. «Надежда Тэгу» — так звали старшие преподаватели. «Несокрушимый идиот» — повелось среди друзей. И заслуженно. Любому «ужасно, невыносимо и жутко» Чанель всегда мог найти противодействие. Безграничный оптимизм вкупе с железобетонной волей и способностью в любой критической ситуации мотивировать себя на невозможное — в этом была и есть его сила. Но эта сила не бесконечна. В тысячный раз зевая, Чанель дописывает мини отчет и подавленно смотрит на свои каракули. Если начальник следственного отдела сможет это прочитать, то не нужно будет рассказывать на словах. Повторять вслух то, что произошло, нет никакого желания. Чанель устал. Не от работы, а просто… устал. От себя немножко. Потому что лезет в пекло, отплачивая долг родине, хотя пора уже притормозить и задуматься о личной жизни. Семье. Взглядах на будущее. — А теперь объясните мне, как сообщник-хакер смог узнать служебный номер телефона? — звучит вопрос в оглушительной тишине. Прочитав наспех составленный отчет Чанеля, Ли Бэксун обреченно потирает ладонями лицо. Всеобщая сонливость создает напряженную атмосферу. Про местонахождение, конечно, вопросов не возникает — преступник отследил через сотовый. Зря оперативная группа каталась по городу, чтобы замести следы. — Через общий канал связи, подозреваю. — Тогда, получается, что у нашего убийцы (или у его сообщника) есть связи в полиции, — Юнхен обращается именно к Чанелю, который до этого дня был уверен в своих предположениях о преступнике. — И ловил ты в Тэгу не того, кого нужно. — Не проще ли дождаться, когда очнется «мужик в черном»? — Пак злится, явно не пребывая в восторге от своих ошибок. Да, он признает их, но от этого не легче. — Выясним, кто он, попытаемся надавить… — Думаешь, он расколется? Вот так вот просто? — Если повернуть разговор в правильное русло- — Только не говори, что сам собираешься его допрашивать со своей контузией! — выкрикивает Юнхен, глядя на «героя утра» с нескрываемым беспокойством. — Я в порядке! — Так, вы оба! Перестаньте! — сильно стукнув кулаком по столу, Бэксун прекращает бессмысленную грызню. В зале сразу же становится тихо. — Пока что допросом займусь я. Если не получится, приму любую помощь. — А дальше? Двое сообщников убиты, значит, наш человек-х заляжет на дно или, что хуже, снова сбежит, — встревает в разговор один из помощников следователя. Действительно, а что делать дальше? Продолжать бегать за неуловимым преступником и ждать чуда? Убийца-гений тоже может ошибаться — это все уже поняли — но тратить время на слежку, разведку и подготовку только лишь для того, чтобы подтвердить личность лидера группировки (а это определенно группировка, если сообщников больше, чем трое)… Он же ведь снова улизнет! — Пока я жив, он или она… — нарушая тишину, произносит Чанель и сминает желтый стикер в ладони. Номер телефона, записанный на нем простым карандашом, болезненно врезался в память. — Пока я жив… Пока я… Жив… Пока… — Чанель? Пак вдруг замолкает с открытым ртом, смотря в одну точку. Его глаза округляются, когда невероятнейшая мысль приходит в голову. Одновременно с этим голова Чанеля взрывается болью, заставляя поморщиться и зашипеть сквозь сжатые зубы. — Что такое? Голова болит? Плечо? — Юнхен, как обычно, рядом и по-мужски заботлив. Но на этот раз его помощь отвергают. Сам справится. — Блять… блять… — Чанель со скрежетом отодвигается на стуле, встает на ноги и уверенным шагом подходит к стальному шкафу. Открывает двери нараспашку, чуть не прописывая Юну по лбу. — Да что происходит?! — выкрикивает помощник следователя, тоже поднимаясь с места. — Тссс… это магия шефа из Тэгу, — Юнхен знающе кивает и помогает напарнику с завалами в шкафу. — Блять… я, кажется, понял… Точнее, предполагаю… Поэтому надо выяснить… — бурчит Чанель, в спешке перебирая правой рукой акты с делами трехмесячной давности. Он привез их с собой из Тэгу, чтобы передать в главный архив Чолла-Намдо, находящийся в центре Вандо. Еще чуть-чуть и их бы забрали… — Что ты понял? — Все эти латинские фразы около каждого трупа, татуировка звезды-пентограммы, самодельный акустический прибор, отсутствие и одновременно присутствие специфических одеяний… Убийца — не богач и не имеет влияния, но вот его сообщники… Они из разных слоев и объединены единой целью… — Единой целью? — чуть ли не хором произносят все присутствующие. Кажется, старые догадки снова начинают всплывать. — Показать, как зарождается и заканчивается жизнь… Трупы — это не подсказки! Не последовательность! А вот фразы — да, они самые — ключевые! Смотрите… преступник не пытается рассказать нам о своей жизни — он вводит нас всех в особый культ. «Старость — не радость, а смерть — не находка», «Смерть всех сравняет», «Со смертью шутки плохи», «Сегодня царь, а завтра — прах» и, наконец, «От смерти не спрячешься». Поклонение смерти… — Секта?! — предполагает Юнхен, обращая свой растерянный взгляд к Чанелю. — Именно. Только не эта херня. Снова. Все присутствующие разом переглядываются. Вопросов становится больше. Тишина незримым хомутом давит на голову. — Подожди… Насколько я помню, вы еще в Тэгу отмели вариант с сектантами… — задумчиво хмурится Бэксун, скрещивая руки на груди. Извращенный до неузнаваемости «Санта Муэрте» в корейском стиле никак не укладывается в голове. — Да, потому что мы не заостряли внимание на татуировках, к тому же, у того парня их была целая куча. А теперь у нас трое из группировки с такими же пентаграммами-звездами! — практически выкрикивает Чанель, тыкая на фотографию предполагаемой жертвы, которая, по всей видимости, подставная. Женщина со свежей татуировкой на груди. Пыталась выйти из секты? — Хм… ладно. Звучит убедительно. Стоит прощупать все шайки, начиная с Тэгу, — давая отмашку «своим», начальник снова обращается к Чанелю. — Но не думаешь ли ты, что теперь эти гады сбегут? — Не думаю, — уверенно отвечает Пак, захлопывая дело и возвращая его на место. — Почему? И такое ощущение, словно его ответа ждет целая Вселенная, сжатая до размеров переговорной. — Они так и не убили меня, — тревожная усмешка трогает пухлые губы. — Культ должен познать каждый, иначе какой это культ? «Per mortis non lates» под окном, но не моей кровью. И звучит это, как последний аккорд перед душераздирающим припевом.

***

Чимин, как и следовало ожидать, приперся в любимую берлогу ближе к шести вечера, чтобы обсудить поездку. Чонгука с ним не было. Оно и понятно — пашет до восьми, решает проблемы, закрывает собственные недоделки. Последний день нужно отработать так, чтобы совесть не мучила потом, когда спустя два года придется снова устраиваться на место преподавателя. Уже завтра четверых ожидает самолет, ровно в девять часов утра. Чемоданы собраны, ритуалы соблюдены, плохое настроение оставлено в кладовке. Готовность практически стопроцентная. Чимин с Тэхеном весь вечер ржут как не в себя, рассматривая фотки в ноутбуке, пока Юнги улаживает дела с Сокджином. Тот, к слову, не на шутку взволнован и подавлен ситуацией с Чанелем. Вот уже сколько дней от него нет ответа. Абсолютно никакого. Словно взял и пропал с концами. Пробить по базе данных прокуратуры его не удалось, а в Тэгу не пускают обстоятельства. Вот сиди теперь и жди у моря погоды. Юнги предполагает, что у Чанеля задание, которое подразумевает отказ от личных средств связи. Такое было и с ним самим, в тот злосчастный месяц, неделю, день, когда пуля раздробила связки и оставила уродливый шрам. — Поверь мне, с «принцем Тэгу» все непременно будет хорошо. У него иммунитет к преступникам. — Никто из нас не бесстрашен. И не бессмертен. — Больше всего Чанель боится не вернуться домой, к родным и близким. Ради этого он станет бессмертным, если надо. «Будь у героев время подумать, героизма вовсе бы не было». Сокджин ему, конечно, не верит. Но все же улыбается в знак благодарности. Шуга понимает его игру без слов. Сквозь завесу лжи видит, как сомнения борются в этом человеке, и как побеждают темные силы. Сейчас Джин не теряет надежду, потому что не имел ее с самого начала. Для него, покрытого трещинами, любое колебание неминуемо становится причиной разрушения. Апорема никак не решается. — Очаровательно, — последние слова отравляют гнетущим сарказмом. . Юнги возвращается домой, словно выжатый лимон, но рассказывать о Чанеле не собирается. Плохое настроение все еще в кладовке, и если надо, то он самостоятельно туда заглянет. К тому же, к «застолью» добавляется Чонгук, который выглядит так, будто сейчас сдохнет. Вот за кого действительно стоит побеспокоиться. В итоге, уговорив Чона отказаться от руля, Юнги довозит голубков до их гнездышка, а после с Тэхеном под ручку отправляется домой. Прохладный летний воздух, пропитанный ароматом космеи, позволяет забыться в приятных ощущениях. В душе происходит перенастройка. Никакого негатива — только добро, цветочки, бабочки и счастливая улыбка Тэхена. Все будет хорошо. Непременно. Нет. Иронично, да? Юнги так и не сомкнул глаз. Рука ныла всю ночь. Шрам горел будто бы изнутри, заставляя вспомнить о прошлом. Внутренности кипели огнем. Нет… Он не может просто взять и забыть о Чанеле, поэтому с утра пораньше рвется прочь. Зачем-то открывает кладовку, а после, хлопнув дверцей, устремляется к порогу. Тэхен недоуменно провожает его сонным взглядом, смакуя на языке сухое «по работе, забыл кое-что». Впрочем, Шуга выглядел очень правдоподобно, поэтому поверить пришлось.        Ночная смена Уля должна была закончиться в шесть утра, но Мин Юнги спутал все его планы. И чуть не запутался в хитросплетениях сам. Как Шуга и предполагал, последнее упоминание о Чанеле было тогда, когда он что-то там расследовал в Йонаме. Убийство, но без мотива. Обычное дело. Кроме того, вся информация (и даже та, что была «засекречена» шифром) присутствовала. Никаких секретных пометок красным, желтым или черным, а это значит, что служащий вполне себе жив. Жив… Слава богу… — Меня за это могут четвертовать, так что давай вали отседова, — с потрохами выдавая свой деревенский диалект, Уль торопливо выходит со всех баз и протягивает большую ладонь. Не для того, чтобы руку пожать. Юнги благодарно вкладывает ему «десятку», а после чуть ли не целует мозолистые пальцы. Тревога уходит так же быстро, как и пришла.        Сокджин будет долго молчать по ту сторону, а после скажет скупое «спасибо» и «почему мои связи всегда уступают твоим?». «Потому что связи — это люди, а они бывают не только хорошими», — ответит ему Юнги и обретет какое-никакое спокойствие перед поездкой. «Удачи на отдыхе, не заплывай за буйки», — на этой ноте закончится их диалог и повиснет мертвым грузом несказанное. Шуга, конечно же, это поймет, но Юнги не скажет.

***

Ключевое лицо во всей этой неразберихе — мужик в черном балахоне. Сон Миндже, Чхве Гюнхен, Им Санун… подставные имена, Ким Инпен — его настоящее. Незавидное, к слову, настоящее. «Бывалый», на протяжении десяти лет отыгрывал роль «черта» и «тихушника» в тюрьме, за что и окунулся в помои по самую макушку. Слабых непременно ломают. А сломанные… они сами лезут в петлю. Поначалу допрос не был похож на те, киношные, когда из преступника выбивают признание благодаря ослепляющему свету лампы, харизме следователя и тревожащих душу зацепок. Инпен молчал и улыбался, не боясь казни. Смерть для него — благодарность. У Бэксуна так и не получилось зацепиться за живое. Угрозы не действовали, разговор не шел, а время уходило сквозь пальцы. Чего-то не хватало в этой мозаике, какой-то маленькой детали, способной выстроить полную картину происходящего… А потом произошло то, что должно было произойти. — Шеф, он… он не послушал! Когда в дверях неожиданно появляется Пак Чанель — с окровавленными бинтами на голове и ледяным взглядом — Инпен наконец-то меняется в лице. Он… напуган? Поднимает голову и буквально не дышит, глядя в холодные глаза полицейского. Чанель молчит в ответ и ждет, когда же лед тронется. Еще немного осталось. Их гляделки продолжаются долгие минуты, но вскоре Инпен начинает говорить. Сбивчиво, в припадке, лихорадочно. Что-то на латинском, но вскользь проносятся знакомые строки. Те самые. Per mortis non lates. «Игру свою решил начать? Ну, что ж, давай поиграем». Медленно приближаясь к осужденному, Чанель не отводит взгляд. Насвистывая неизвестную для остальных мелодию, Пак ходит кругами, вызывая у Ли Бэксуна одновременно и интерес, и недоумение (что за методы у этого парня?). Но главное не это… Одержимый шепот на латинском вмиг обрывается, стоит только Чанелю тихо запеть тюремную песенку про «трех псов». Ее он слышал столько раз, что уже успел выучить наизусть и отработать на заключенных. Для кого-то она была гимном, а для кого-то… похоронным маршем. Только что Чанель отпел Инпена в тюремной манере. Похоронил мелодией и заплатил Харону за путь в один конец. — Секта подарила тебе надежду на искупление. Ты наконец-то вздохнул полной грудью, сплюнув дерьмо, которым тебя так долго кормили. Тебя научили тому, что не нужно бояться смерти, и тому, что она любит всех — красивых и уродливых, бедных и богатых, грешных и святых… Но знаешь… я тоже не боюсь смерти, поэтому вашему лидеру не достать меня. Мы наравне, так что отвечай мне, иначе казни не будет, — Чанель подходит вплотную, вставая сбоку от сидящего, и наклоняется ближе. Дышит в ухо, в шею, в щеку. Сейчас он не боится, что откусят по самую шею. — Ужа-асное будущее, верно? — Чанель, что на тебя нашло? — хмурясь, Бэксун пытается обратить внимание подчиненного на себя, но все тщетно. Связь осужденного и палача свита и свята. Никто не разорвет. — Это женщина, да? У тебя никогда не было женщины. Ты всегда хотел такую — властную и харизматичную, — Чанель улыбается дьявольски и мечтательно одновременно, переходит на шепот, от которого кожу пронзают колючие мурашки. — Она позволяла касаться себя? Ммм… ты мог трогать ее белоснежные руки в ходе ритуалов… ловить аромат, исходящий от длинных черных волос… — Коротких… светлых… — неожиданный ответ Инпена заставляет ранее равнодушных полицейских изумленно прильнуть к зеркалу Гезелла. Ощущение такое, словно сумасшедший ведет беседу с самим собой. — Да… Пахнущих кровью и соснами, — усмехаясь, Чанель блаженно закрывает глаза. Разгадка близка. — Н-нет, не соснами… железом. А еще… сырой землей. Железная дорога. Станция. Вырубленный кипарисовый лес неподалеку. Путеводная сеть. Подземка… Точно! — Пожалуй, умереть от таких прекрасных рук — это лучший исход. Я бы попробовал… — глядя с вызовом в черные глаза, Чанель взводит курок пистолета. Целится в жертву говеной жизни и себя в то число записывает. По некоторым причинам. — Н-нет! Нет-нет-нет! Только после меня! Выстрел раздается в голове у обоих. Но смерть не забирает с собой, усмехается, наблюдая со стороны за театром одного актера. — Хорошо, — Чанель пожимает здоровым плечом, убирает незаряженный пистолет в кобуру и наконец-то отходит в сторону. Выдыхает с трудом, до ломоты в ребрах. Мыльный пузырь напряжения зияет раной и схлопывается. Инпен морщится от яркого света, который теперь отчетливо различает, будучи полностью открытым. — Хорошо, приятель. Ты умрешь первым. Обещаю. — Спасибо, — и это не пустое слово. Переполненная болезненной любовью благодарность, давно уже перешедшая за границы безумия. Такие люди безропотно убивают и всегда готовы умереть за своих идолов. Мужик совсем себя износил, пора бы ему отдохнуть. Чанель давит из себя полуулыбку и покидает допросную, морщась от мелких головных болей. Местная анастезия отходит, и возвращается прежняя печаль. Сейчас бы увидеть Сокджина… почувствовать его заботливые пальцы, скользящие между прядей волос, поймать губами его нежные губы, забывая обо всем на свете, уснуть в его объятиях, не боясь показать свои слабости… Но Сокджина нет рядом и быть не может. Поэтому приходится запереться в пустующей кабинке мужского туалета, чтобы выплеснуть все то, что накопилось за долгое время. . На кухне ни души. Ну, почти. Чанель не успевает сделать себе кофе с лимоном, как буквально из ниоткуда вырастает старший следователь Ли. Затычка в многочисленных бочках отделения. — Красиво ты его, бесстрашно… — мужчина кивает себе за спину и подходит ближе, врываясь в личное пространство. Слава богу, Чанель не из тех, кого подобная близость смущает. — Вот скажи: ты действительно не боишься смерти? Начинается… Всем вдруг стало интересно, хотя до этого было абсолютно наплевать. До скрипа стискивая челюсти, Чанель отрезает не маленькую дольку, а целый кусище лимона. Впрочем, чтобы взбодриться и отвлечься от посторонних мыслей, такая доза кажется необходимой. — Только глупцы и мертвые ее не боятся. — Хм… А ты тогда кто? Чанель замирает со стаканом в руке, поначалу удивившись такому вопросу, а после спросив себя об этом, но так и не получив ответа. — Старший следователь Ли! А я везде ищу твою прекрасную седую голову, — незнакомый Паку высокий мужчина (скорее всего, из экспертной службы), к счастью Чанеля, уводит коллегу с кухни, попутно рассказывая о своих новых находках по делу. Кофе получается супер кислым. Но бодрит похлеще пули в плечо.        После небольшого перерыва, за который все свидетели допроса перемыли косточки странному шефу из Тэгу, собрание возобновилось. И можно даже сказать, забилось в новом ключе. Полицейские, в отличие от следователей, не любили просиживать задницу за бумажками и рассуждать, анализировать, взвешивать все «за» и «против». Сейчас нужно действовать, поэтому… — Предлагаю брать на живца, — Чанель встает посреди зала, когда понимает, что каждая из предложенных идей — это тупик. Да, его план опасен, но зато продуктивен. К тому же, недорогая стоимость — полчаса слез в туалете и выблеванный завтрак. — Нет! Никаких самопожертвований! — в то же мгновение заявляет Бэксун и бросает папку с неразрешимым делом на стол; фотографии жертв рассыпаются, словно осенние листья. Он собирается покинуть это бессмысленное собрание, пока «шеф из Тэгу» не предложил распять себя ради того, чтобы вытащить шизанутую лидершу. — Иначе никак! Это не прихоть… не ради того, чтобы меня все героем называли! Глава этой сектантской хуеверти не выползет, пока я не поманю пальцем, — преграждая путь начальнику, Чанель смотрит прямо в аспидно-черные глаза и видит в темных водах осуждение вперемешку с волнением. Так беспокоятся отцы за своих сыновей. — Нет! Никакого подставного дома и облавы не будет! Предложи мне то, что не подразумевает под собой самоубийство. Бэксун не отступается. Но отступает. Делает шаг назад и скрещивает руки на груди. Ждет ответа, который будет ему заведомо не по душе. — Тогда… — Чанель снова обращается к залу, — как насчет отпустить Инпена? Он непременно пойдет в логово, а я за ним. Удивление громом прокатывается по всему помещению: следователи сомнительно переглядываются и хмурят брови, явно не поддерживая озвученное предложение, а полицейские наоборот — шокированы, но уже готовы действовать. Тем не менее, последнее слово за начальством. — И опять он «яйкает»! — начальством, которое, кажется, не собирается мыслить шире. В этом деле иначе никак. Нестандартное оно. Нешаблонное. — Да потому что меня они так просто не убьют! Им ритуал важен! И если знать, если… — Чанель на короткий миг затихает, делает глубокий вдох и выдыхает, чтобы после уверенно заявить: — Я умею «переключаться на язык» сумасшедших, вы сами видели. Правильно подчиняться, следовать их законам и сходить с ума вместе с ними, при этом оставаясь собой. К тому же, я неплохо знаю латинский, поэтому оказался в группе. И если кто-либо из вас может так же, как я, то, пожалуйста, вперед! Хотя мы можем подождать еще сутки, и преступник скроется, чтобы потом, окончательно нас запутав, напасть на меня со спины! Полная тишина и растерянные взгляды всех без исключения означают только одно… — Значит, решено, — Чанель опускает победный взгляд на Бэксуна, который по-прежнему осуждающе качает головой. — Не я здесь начальник, но Ваши подчиненные сами дали ответ. Посмотрите. И правда… все «за». Всем просто плевать, на самом деле, на шефа из Тэгу. Всем, кроме двоих людей в этом кабинете. — Тогда я иду с тобой, — безапелляционно объявляет Юнхен, поднимаясь со своего места. Ножки стула неприятно скрипят под напором молодого полицейского. — Только не ты. Исключено! — неожиданно в диалог вмешивается Бэксун и опускает взгляд на карту, где красным помечена предполагаемая зона местонахождения секты. Однажды он уже проводил расследование в этой местности и знает окольные пути… поэтому мужчина собирается предложить идею получше: — Иду я и точка. — Что? Нет! Вам лучше… — Ты мне не начальник, так что не раздавай лишних приказов, парень, — по-отцовски хлопнув Чанеля по здоровому плечу, Бэксун поворачивается к стоящему рядом Юнхену. — А ты, Данко, сиди смирно и жди приказа. Сердце у тебя бесстрашное и смелости хоть отбавляй, но сейчас, — мужчина указывает пальцем на голову, — вот эта штука нужна. Спорить было бесполезно, хотя Чанель до самого конца пытался отговорить Бэксуна, будучи уверенным в своих силах. Однако каждый из его доводов начальник сурово отметал, а потом и вовсе перестал слушать мальчишку. Имея за плечами тридцатилетний стаж работы с преступниками, мужчина сам мог решать, что правильно для него, а что нет. Даже если в действительности он делает правильно не для себя, а для глупца, который смеется в лицо опасности, голыми руками борется против обезумевшей толпы и считает себя героем своего карманного Готэма. На том и порешили.

***

Будничное утро в аэропорту выглядит даже хуже, чем вечер в выходные. Юнги не может налюбоваться. Полуживые туристы с огромными чемоданами; уставшие до состояния полной безысходности трудяги, волочащие ноги с очередной командировки; особо впечатлительный Пак Чимин, который не перестал бояться перелетов из-за своего капризного вестибулярного аппарата… Вот и сейчас он мнется на месте, тревожно озираясь по сторонам. — Призраков, что ли, видишь? — Лучше бы их, — тяжко вздыхая, Чимин в сотый раз смотрит на огромные цифровые часы. После переводит взгляд на список рейсов и находит взглядом свой. «Бляяяять…». — Готов поспорить, что полет в Осаку оказался для тебя утомительным, — продолжает Юнги, обращаясь к стоящему рядом Чонгуку и тем самым развивая нелюбимую пакову тему. — Ну… Чимин пытался храбриться. Однако мою одежду это не спасло. — Надеюсь, ты приготовил себе плащ-дождевик. — И резиновые сапоги. — Да ну вас обоих! — наконец-то взрывается Чимин и локтем пихает Чонгука в бок, с особой точностью попадая прямо по тому месту, где он сам вчера оставил синяк-засос. — Ай, дорогой, все будет хорошо, не заводись, — слащаво отвечает ему Чон и прижимает к себе за талию, совершенно не стесняясь посторонних людей. — Кхем-кхем, — Юнги, как всегда, напоминает. А еще он представляет себе жизнь в коттедже с этими двумя. Эх… трахаться будут — кирпичики затрещат. — А вот и я! — чуть ли не на весь аэропорт орет Тэхен, выходя из уборной с кучей целлофановых пакетов. Он показательно взмахивает ими вверх, показывая, что их действительно много. — Только не гово… бля-я… — Юнги фейспалмит по-крупному, сразу же понимая, в чем дело, пока Чимин с Чонгуком вкуривают. Все же очевидно! — Я тут сразу на всех взял, — шурша пакетом перед лицом Чонгука, Тэхен протягивает ему штук десять сразу. — Самолетные протекают, — скривившись (вспоминая, видимо, как именно они протекают), рыжик запихивает оставшийся целлофан себе в карман и оборачивается к Юнги. Замечает, что он не особо-то рад. Сонный, к тому же. А значит, злой и саркастичный. То есть… Шуга. Интересно, а остальные замечают эти перемены? «За что мне все это?» и «Как бы мне так убежать отсюда, чтобы никто не заметил…», — вот что написано у Мина на лице. Не самый лучший настрой перед отпуском. «А вчера вечером он был таким нежным и страстным…». Подавив в себе недовольство, Тэхен с улыбкой забирает у Шуги свой чемодан и молча устремляет взгляд на табло. — Ох! Наш рейс! — Уже? Ох… — Чонгук атлетично подхватывает свой огромный портфель, как будто тот ничего не весит, и помогает Чимину с чемоданом, на котором барахлят колесики. — Пора, — обреченно произносит Шуга, глядя на красную строку с конечной точкой в Чеджудо. Вздыхая, он лениво следует за остальными, а затем и вовсе оказывается заключен в цепкие пальцы Тэхена. Держаться за руки, чтобы не потерять друг друга в снующей толпе — только лишь предлог, чтобы ощутить на кончиках пальцев необходимое тепло и нащупать пульс под тонкой кожей. Сердце мистера Ледышки все еще бьется за невидимым слоем второй сущности.        Тэхен не понимает, что не так. Вопрос был решен вчера вечером и закреплен ночью. Что не так сегодня? Неужели во всем виновато раннее утреннее «мне нужно на работу»? Юнги иногда ведет себя так, что нельзя пробиться к нему через каменную оболочку цинизма — значит, уже не Юнги. Шуга. Тот, в последнее время, появлялся редко, да метко, оставляя после себя пепелище несбывшихся ожиданий. Обычно это происходило, когда что-то действительно важное случалось в жизни Мин Юнги, но Тэхен уверен, что ничего такого не было. Уверен ли? Уже в самолете, когда все места заняты, вещи разложены и пакеты приготовлены, Тэхен вполне осознанно хватает Шугу за руку и тут же переплетает с ним пальцы. Боится, что чужие руки не ответят взаимностью, но руки-то не чужие. Они сплетаются, сшиваются стежками, становятся единым целым и обретают необъяснимую связь. — Что случилось? — встревоженно и вполголоса произносит Тэхен, ближе наклоняясь к Юнги. Или, правильнее будет сказать, к Шуге? — Ты как будто мысленно находишься в другом месте… Тэхен подозревает, что конкретного ответа не последует. Впрочем, он даже не удивится, если его вопрос вовсе проигнорируют. Ему не привыкать к таким замашкам. — Расскажу потом, — сухо отвечает Шуга, но Юнги тут же поправляет его и пытается стать на несколько градусов теплее по отношению к любимому человеку. — Это не связано с нашими отношениями, не волнуйся. Понятно. Тэхен облегченно выдыхает в ответ и откидывается на спинку кресла, наконец-то расслабляясь. Не до конца, конечно, но глаза все равно слипаются и… — Чонгууук, бля-я-я! Самолет поднимается в воздух, а позади уже назревает мелодрама с элементами триллера. Чимин с Чонгуком ведут себя слишком громко и нелепо, вызывая у остальных пассажиров целый спектр эмоций. Каких именно эмоций, я думаю, вы понимаете. Уже спустя пять минут после взлета Чимина полощет в туалете (про пакетики в кармане все забыли), в то время как Чонгук заботливо держит его за отросшие волосы. Тэхен оказывается таким же «любителем» перелетов, как и Чимин. Однако терпит он до последнего, сжимая пальцы Мина с такой силой, что еще немножко и пястные косточки треснут под напором. А ведь перед полетом говорил, что его совсем чуть-чуть будет укачивать! Беда не приходит одна. Поэтому вскоре начинается веселье под названием «привет, турбулентность, не хочешь задержаться в гостях подольше?». Стоит только Чимину освободить туалет, как Тэхен, позеленевший, словно лист салата, и весь в каплях пота, срывается в уборную, спотыкаясь о невидимые препятствия. Шуга долго думает, идти ему следом или остаться все таким же безучастным, но Юнги передавливает в нем безразличие. И напоминает про пакетики. Странное зрелище ждет пассажиров этого рейса: сменяющие друг друга парочки, где один из партнеров выглядит так, что краше в гроб кладут, а другому уже все равно, что подумают окружающие.        Слава богу, этот гребаный перелет длится всего час. Потому что еще одной пересменки Шуга не выдержал бы. Чонгук же, напротив, с каждым разом как будто закаляясь, шел за Чимином с большим смирением. Удивительный человек. Впрочем, Юнги тоже заслужил медаль. Потому что, когда турбулентность отступила, Тэхен начал отпиваться водой, но та, словно не хотела усваиваться и… в общем, пакеты пригодились. — Больше никаких самолетов. Паром, поезд, автобус, что угодно, только не самолет, — бубнит Тэхен, спускаясь вниз по трапу вслед за Юнги (?), который готов поймать своего потрепанного жизнью парня в случае потери равновесия. — Согласен на все сто тысяч процентов, — отзывается такой же огуречно-зеленый Чимин, которого Чонгук держит за шкирку, зная не понаслышке о потрясающей грациозности Пака. Не хватало ему еще мордашкой количество ступенек на трапе пересчитать.        Встреча с хозяином коттеджа происходит недалеко от места жительства. Мужчина в возрасте, который выглядит, как супер-пупер-мега богатый человек, ведет себя немного манерно, но все же дружелюбно. Он отдает ключи Ким Тэхену, которого сразу же узнает. Не зря они до этого связались по скайпу. Долгие пояснения о «не разбейте это, не трогайте это» утомляют, поэтому все четверо дружно кивают и дежурно лыбятся, лишь бы хозяин отпустил их, бедных, отдыхать. Так и получается. Смертельно уставшие, парни наконец-то добираются до нужного здания. Кирпичный двухэтажный коттедж с четырьмя комнатами, общей кухней, собственным кипарисовым садом, сауной и выходом к морю — рай для приезжих туристов. Тэхен действительно постарался, выбирая место жительства, заполняя всякие анкетки и беря на себя всю ответственность за чужое имущество. — Вчетвером в два раза дешевле, — с умным видом заявляет Ким, на последнем издыхании открывая ворота выданным ему ключом. — Сэкономили несколько сотен вон. — Прости, но все мои мысли сейчас занимает душ, — отвечает ему Юнги, устало опираясь на чемодан. И вроде бы физически они ничего такого не делали, однако все четверо сейчас выглядят так, словно Третью мировую пережили, а не часовой полет на самолете. — И еда, — мечтательно произносит Чимин и тут же замечает на себе удивленные взгляды. — Что? Я весь свой завтрак вместе с желудком выплюнул! — Просто признайся, что ты обжора, которому не стоило переедать с утра, — Чонгук, как всегда, бьет не в бровь, а в глаз. — Спасибо за поддержку, блин! — снова тыкнув своего парня под ребра и тем самым выплеснув свое недовольство насильственным образом, Чимин немного успокаивается. — Да не за что, обращайся. Да уж, отношения у этих двоих, конечно, веселые. Обхохочешься. И чем больше Шуга начинает замечать, что у Юнги с Тэхеном появляются похожие замашки, тем страшнее ему становится. Его уязвимое место — быть преданным: кому-то, кто не ценит, и кем-то, кто уйдет, забрав с собой половину души. . Как и договаривались, Юнги с Тэхеном выбирают себе комнату в темных тонах на втором этаже, а Чимин с Чонгуком располагаются на светлом первом, рядом с просторной бирюзовой кухней и выходом к саду. Так и не разложив толком чемоданы, все четверо укладываются спать, не сомневаясь, что проспят часов двадцать без задних ног. В светлой комнате Чимин ложится первым, а после утягивает за собой Чонгука, который пытался заняться то ли стиркой, то ли уборкой. Без долгих поцелуев и ласк, конечно же, не обходится. В темной же комнате… идиллия накрывается медным тазом. Тэхен засыпает первым, практически сразу, не поцеловав своего парня перед сном, а Юнги теперь предстоит в одиночестве слушать стоны с первого этажа и думать о том, что… Когда нет Тэхена — нет причин оживать по утрам. Тем не менее, когда он рядом, вот, прямо под боком, не думаешь о нем, как о незаменимой частице в цепочке бытия. Очень сложно описать свои чувства, когда самому неясно, что происходит. Юнги рассуждает наедине с собой и приходит к выводу, что его чувства не иссякли, нет, наоборот даже. Сильнее стали, но… Есть такое волшебное слово — привязанность. Для кого-то она обыденна и возникает, вспыхивает так быстро, что не вызывает подозрений, а для Юнги она синоним опасности. И чем сильнее разрастается любовь, тем страшнее с каждым днем, что когда-нибудь все прекратится. С момента первого предательства, Юнги не хотел, не мог и не позволял себе привязываться… А теперь недосказанность и обида причиняют боль Тэхену. Юнги видит это. Он делает это своими руками. И этой ночью решает для себя окончательно — пора двигаться дальше. Шуга больше не станет помехой. Этот отпуск должен стать для них особенным. Решающим. Потому что Тэхен видит скрытое, стоит ему зарыться пальцами в чужие волосы и приблизиться, разделяя дыхание на двоих. А Юнги, как назло, не может прочесть его в ответ. Зато умеет гадать по слезам, как на кофейной гуще.        Чонгук просыпается посреди ночи, часа в три, понимая, что умрет прямо сейчас, если не выпьет стакан воды. Такие неконтролируемые приступы обезвоживания у него происходили: 1. От сушеной рыбы. 2. От тренировок на ночь. 3. От спермы Чимина. Ничего из этого Чонгук внутрь не принимал, однако жажда в данный момент казалась ему настолько невыносимой, словно вчера он сожрал целый подоконник сушеных карасиков и отсосал Чимину десять раз, отжимаясь при этом с Тэхеном на спине. Оставлять своего суженого одного в постели (!!!) — предательство высшей степени, но сейчас Чон не может думать ни о чем, кроме ледяной водички. Поэтому, спотыкаясь о воздух, Чонгук летит на кухню, уже представляя себя со стаканом в руках. Определенно находясь под кайфом от предстоящего жаждоутоления, брюнет вваливается на кухню и бросается на графин с остервенением, отпивая прямо из него. При этом он издает такие звуки, что кажется, будто где-то за стенкой транслируют немецкое порно. — Смотри графин не проглоти. Чонгук, успевший набрать в рот достаточно воды, от испуга выплевывает ее в стену и резко оборачивается к кухонному столу, за которым мирно и вполне незаметно сидит Юнги. Наполовину выпитая бутылка вина, скуренные сигареты и стакан черного цейлонского чая говорят сами за себя. Чонгук сглатывает оставшуюся воду и молча сканирует задумчивого Мина взглядом, понимая «что к чему» практически сразу. — Что у вас с Тэхеном? Будь Юнги лет на десять помладше, то он бы обязательно ответил «А что у нас с Тэхеном?» и включил идиота. Но в тридцать четыре с огромным хвостиком отмахиваться от очевидных вещей уже попросту лень. — Все было заебато, пока у меня не случился Шуга. И раз уж пошла такая пьянка… Юнги коротко рассказывает Чонгуку о своем прошлом, умалчивая некоторые факты (про венерическое заболевание в том числе). Впрочем, даже такого скудного повествования достаточно, чтобы Чона поразить. Впервые он встречает человека с таким уникальным раздвоением личности, где каждая имеет свои мысли и силы. При этом Юнги не ненавидит себя другого. Вместо этого он принял вторую личность и превратил ее в своего «защитника». — Но зачем защищаться от Тэхена? И правда, зачем? Или он тоже входит в категорию «такой же, как все остальные»? — Не знаю. Не входит. Нет. Он лучше. — Есть еще? — Чонгук кивает на затушенную сигарету и получает в ответ отцовский осуждающий взгляд. — Лучше графин соси, нет у меня больше, — а сам прячет белую пачку за пояс. Показательно. Чонгук разочарованно вздыхает и устремляет взгляд туда же, куда сейчас смотрит Юнги — на их отражение в стеклянной двери. Оба выглядят помятыми и жалкими, Ctrl+C — Ctrl+V. — Вам поговорить нужно. — Не нужно. Проблема во мне. И я разрулю ее сам, — решительно заявляет Юнги, максимально затягиваясь сигаретой и выпуская дым через нос. — Можешь мне рассказать, если хочешь. Я все выслушаю. — Ты такой хороший, Чонгук, что аж тошно. Но Чимину повезло с тобой. — Знаешь, у нас тоже не все гладко. Иногда мне кажется, что в один прекрасный момент он скажет «давай расстанемся», или я сам сорвусь, но стоит мне представить себе повседневную жизнь без Чимина с его длинным языком и несносным характером, как… бля… Слушай, ну поделись сигареткой! — хватая Юнги за руку, Чонгук врубает ловкость на максимум и пытается скоммуниздить чужую пачку, но хер там плавал. Нашелся тут Копперфильд недоделанный. — Брысь! — Вот ведь жадина! — бурчит Чон в ответ и возвращается к себе на табуретку. Пока Юнги допивает чай и докуривает сигарету, они молчат. Чонгук боится развеять тишину и думает о своем, вдыхая пары никотина. Хоть так, чем никак… — Я могу представить жизнь без Тэхена. Легко, по щелчку пальцев. Я даже могу существовать в этом мирке в обнимку с ноутбуком, но так говорит во мне Шуга. А мы — единое целое, — внезапно хрипло произносит Юнги и прокашливается после. Черноту выплевывает. Не свою. Чужую, которую забирает у Тэхена и переваривает в себе. — И что ты собираешься делать? — тактично тихо спрашивает Чонгук, выводя на стеклянном графине неведомые узоры. — Ну… — Юнги делает глубокий вдох и выдыхает с надрывом, окончательно решив для себя, как жить дальше, — будем разъединять. — Как? — Чонгук удивлен и растерян, причем по своей же вине. Он успевает напридумывать всякого (плохого) в мыслях и представить в красках свои фантазии. — Насильственно, — допивая чай вместе с горькой заваркой, Юнги не чувствует вкуса. Не морщится абсолютно. У него совершенно нечитаемое выражение лица, которое пугает Чонгука еще сильнее, заставляя подумать о таких страшных вещах, как шаманские ритуалы по изгнанию сущностей… — Не-не-не, подожди, не верю я этим заклинателям! — Блять, да не в этом смысле! Ты бы видел сейчас свое лицо… — Юнги впервые на памяти Чона смеется так громко и искренне. Наконец-то его стеклянные глаза наполняются жизнью. — Нежность — это слабость, влюбленность — яд, легкомысленность — порок. Но в этом отпуске я оторвусь за себя и за Шугу. — Притворяясь? — А ты думаешь, что знаешь меня? Ты ошибаешься. Я всегда был раздолбаем, — Юнги вовремя закрывает рот, дабы не сорваться и не рассказать о своих похождениях. Вместо этого он открывает новые, еще не зажившие раны. — Я считал, что не достоин Тэхена. И отчасти считаю до сих пор. Но он делает меня таким… правильным. Будто возвращаешься в распиздяйское прошлое и выбираешь другой путь. — Ты достоин его, и не важно, что было прежде. Любить вопреки всему — вот что имеет значение, — Чонгук не спрашивает, не делится своим мнением, не предполагает. Он констатирует факт и видит себя в отражении Юнги. Еще раз убеждается, что похожи. — Ты прав, я не знаю тебя. И лезть в душу не собираюсь. Но если ты действительно собираешься идти по новому пути, то не стоит делать этого только назло Шуге. Ты уже вырос из легкомысленности и беспечности, так что не пытайся натянуть на себя подростковые вещи. Выглядишь нелепо. Юнги хмурится так сильно, что подрагивает складка меж его бровей. Слова острыми иголками вонзаются в его незащищенную гранитом плоть, попадают в нужные точки, стимулируют движение застоявшихся в дремоте мыслей. Поймать бы то мгновение, когда вопросы, которые мучили тебя долгое время, вдруг берут и находят ответы. Схватить бы покрепче да поблагодарить… Глядя сейчас на Чонгука, Юнги понимает, что его мгновение — рядом. Сидит, обнимая кувшин с водой, как какую-то драгоценность, и ждет ответа. Иногда «ловить» нужно не что-то отстраненное, а человека, которому ты не безразличен. — Хах… — блондин усмехается и мягко сжимает обнаженное плечо Чонгука, а после тянется к открытой пачке сигарет. Протягивает ее Чону, словно награду. Его обязательно нужно поблагодарить. — Спасибо. Мне полегчало. Чонгук молча принимает «подарок» и озадаченно смотрит на заметно повеселевшего мужчину, не понимая, каким таким образом он смог хена порадовать… Неужели простым разговором Чон сумел разжечь пламя в кромешной темноте миновой души? И если так, то… — Обращайся. Подавив в себе глупый смешок, Юнги, пошатываясь, встает со стула и уходит в полной тишине, не закрывая за собой. Предполагает, что скоро Чимин обнаружит пропажу своего суженого и окажется на задымленной кухне с помятым хмурым лицом.        Просыпаясь от солнечного света, бьющего в глаза, Тэхен прищуривается, закрывается ладонью и недовольно стонет. Досадливо промычав напоследок, он переворачивается с левого бока на спину и вслепую пытается нащупать одеяло, чтобы накрыть себя с головой, но не успевает… Вместо хлопковой ткани пальцы касаются прохладной кожи и влажных мягких волос. Тэхен с трудом разлепляет заспанные глаза и сталкивается, судя по ощущениям, нос к носу с цунами. Настоящее стихийное бедствие перед ним, не иначе. «Мне это снится или…». — Ммм-ах… — ощущения слишком острые, чтобы быть иллюзией. Юнги отбрасывает тонкое одеяло на пол, уверенно вторгается между ног Тэхена и склоняется к его вздымающейся груди, цепляя кончиком языка розовый сосок. — Доброе утро… «Блять…». Тэхену хочется сказать что-нибудь внятное, но он захлебывается стонами, стоит только Юнги прижаться сильнее и сделать несколько плавных толчков. Пахом к паху, бедрами к бедрам, животом к животу. — Я… — Тэхен задыхается на полуслове, запрокидывая голову и сильнее разводя ноги. — Я-я-аах… — Такой чувствительный? — Юнги склоняется к открытой шее и целует-целует-целует, пока не заболят губы. — Я хотел сказать, что… — Я знаю. Тэхену не нужно говорить о своей любви — она доходчиво читается в прикосновениях и взглядах. Он любит так сильно, что хочется выть от боли и удовольствия. Теперь Юнги понимает, почему волшебство обходило его стороной. Слой за слоем; холодный прочный гранит, защищающий его трепетно бьющееся сердце, трескается все сильнее с каждым днем, проведенным с Тэхеном. Теплая улыбка и глупые выходки, пение в душевой и подгоревшая яичница, серьезные разговоры на ночь и страстные поцелуи под светом луны. Разбей Юнги свою хрустальную жизнь и окажется, что в каждом маленьком осколке мелькают рыжие волосы. Сегодня ночью, на кухне с Чонгуком, при свете садового фонаря под гранитной глыбой билось в конвульсиях живое существо. А сейчас, на белых простынях, в наслаждении между раем и адом, Шуга стоит посреди разрушающегося мира. Юнги целует так, как никогда не целовал. Пропускает пальцы сквозь спутанные рыжие волосы, сжимает их в кулаке, налегает, толкается языком в горячий рот. Тэхен не сдерживает глухой стон и сводит длинные ноги на миновой пояснице, прижимая своего мужчину к себе до ломоты в костях. Юнги распаляется сильнее и свободной рукой спешно стягивает с себя тонкие трикотажные шорты. Как же хорошо, что Тэхен всегда спит обнаженным… — Мммнн, пожалуйста… — шепчет Тэхен между поцелуями, между строк умоляя быть грубее. Ему сносит крышу, когда Юнги доминирует, но остается уязвимым. Двигается плавно, но ритмично и плотно, разжигая между телами пожар. — Тсссс, — Мин прижимает указательный палец к любимым губам и надавливает, без сопротивления проникая в горячий рот. — Думаю… надо занять твой язык. Размазав напоследок по губам Тэхена его же слюну, Юнги выпрямляется и делает нечто невообразимое. Дьявольски улыбнувшись, он поворачивается к Тэхену спиной и пятится назад, пока не натыкается своей белоснежной задницей на влажные губы. 69. Тэхен, не ожидавший такой откровенной позы, быстро справляется с шоком и теряет всякое самообладание, когда замечает смазанные маслом ягодицы и… блять… черт побери… — Ты разработал себя пальцами, хен? — а у самого голос дрожит от возбуждения. — Как видишь, — усмехнувшись, Юнги склоняется над загорелым животом и проходится языком по дорожке волос до основания члена. — Прости, но… — хрипит Тэхен, грубо хватаясь за ягодицы, разводя их сильнее, вдыхая аромат фруктовой смазки. — Я хочу тебя трахнуть. Прямо сейчас. — А я хочу твои пальцы внутри, так почему же ты все еще не вошел в меня? — щекой прижимаясь к горячему стволу, Мин продолжает издеваться и дразнить. Словами и действиями — смеется ехидно, невесомо прижимаясь губами к мошонке, и сильнее прогибается в спине. — Хах…  Этот дьявол. У них в семье все такие? И если да, значит, Чонгук вряд ли в постели скучает. — Постарайся не кончить раньше времени… — насмешливо произносит Юнги перед тем, как обхватить губами головку и поддеть кончиком языка чувствительную уздечку, доводя Тэхена до громкого стона, переходящего в несдержанное рычание. — Мы… аах, еще посмотрим… мммнн, кто первый… блять… Только вот на Юнги слова не действуют. Пальцы же — инструмент получше. Всякий раз, когда Тэхену сносит крышу, оба остаются довольны. Любят погрубее, понаглее, не сдерживаясь даже в минуты сильной боли. Лучше уж такая, чем душевная… — Мннннннггх, — громко простанывает Юнги с членом в глотке, когда в него вторгаются сразу же три пальца. Жилистые, длинные и горячие — они прекрасно скользят по смазке и знающе находят простату. — Двигай головой, хен… давай, родной… — ласково просит Тэхен, вытрахивая из своего мужчины всю его спесь. И Юнги слушается, жмурясь то ли от боли, то ли от восторга. Сосет с остервенением, замаливая грехи и зализывая чужие раны. Что сегодня с Юнги? Такой отзывчивый и податливый… — Мннгхх… Тэ… — Молчи. Тэхен меняет правила на ходу. Не сдерживается, вылизывая Юнги изнутри, не предупреждает, резко меняя позу, переворачивая хена на спину и подминая под себя, не сомневается, быстро раскатывая по члену презерватив и не просит прощения, входя до предела, страстно шлепаясь о худые бедра. Поясницу и низ живота пронзает острой болью, но Юнги, проматерившись, терпит, чтобы после просить быстрее и глубже. Это не первый их секс с проникновением, но никогда у них не было так неожиданно и так дерзко. Чтобы кровать не просто скрипела под ними, а ходила ходуном, чтобы пальцы рвали простыни и впивались в плечи до синяков, чтобы Тэхен кричал от удовольствия, забыв о соседях, которые сейчас вряд ли спят. — Тэ… тэ… — повторяет Юнги, задыхаясь, сбиваясь с ритма, хватая Тэхена за потную шею, чтобы притянуть его и пылко поцеловать, смешивая густую слюну. Их языки сплетаются в яростном танго и танцуют, пока не кончится кислород. — Я… скоро… — Тэхен оглаживает бледные бедра, разводит их как можно шире и наваливается сильнее, впечатывает Юнги в кровать, входя размашистыми глубокими толчками. — Ах, я… а-ааахнн! — выкрикивает Юнги царапая Тэхену спину и обильно кончая на свой живот жидкой прозрачной спермой. Она выталкивается короткими сгустками и стекает по бокам, пачкая простыни. Тэхен же продолжает толкаться, доходя до предела внутри и жалея только о том, что нельзя кончить в любимого мужчину без презерватива… — Ха-аах… хен… ты самый лучший… — на выдохе произносит Тэ и целует нежно, размазывая пахучую сперму по животу, выпирающим ребрам и грудной клетке. А затем вылизывает Юнги полностью, показывая, как сильно и сумасшедше любит каждый миллиметр его тела. Утренний секс превращается в целый ритуал. Для них обоих, грязных и счастливых, он становится инициацией соединения душ в адском пламени страсти. И даже прошлые их попытки меркнут перед этим безудержным обрядом — с кровью, спермой, приношениями и клятвами. — Я люблю тебя, — говорит Тэхен вопреки запретам. Открыто и так легко, словно это признание состоит из молекул кислорода и дышать им — естественная потребность. Он соблазнительно улыбается, все еще нависая сверху, все еще глубоко внутри, и ждет ответа. Но Юнги молчит и меняется в лице. Мрачнеет на глазах. Отворачиваясь, он ничего не отвечает. Неужели все еще не решил? После всего того, что… — А я все равно люблю тебя. Тэхен знает. Он понимает. Кивает в ответ, целует в щеку, вдыхая аромат иланга. И готов ждать столько, сколько потребуется, даже если придется кричать о своей любви в пустоту на протяжении вечности.

Одно ясно точно: жизнь Шуги теперь уже точно висит на волоске.

      

А тем временем в спальне на первом этаже: — Слушай, а мы им скажем, что стоит вести себя потише? — Брось… Пусть развлекаются. — Ага, конечно. А мне лежи тут и брата с лучшим другом в голове представляй! — Что? Ах ты, извращенец! — Я-то?! Кто бы говорил! Забыл уже, что две недели назад сделал со мной, изверг?! — Ничего не знаю. Ты сам согласился на «секс в общественном месте». — Но я же был пьян! — Так я тоже! — Пффф… — Ну ладно, не обижайся. Предлагаю сейчас отправиться в душ и потрахаться, как тебе идея? — Банальненько. — Ну… тогда я могу отправиться в душ один, а ты можешь подрочить здесь на своего бра- — ТЫ ЕБАНУЛСЯ ИЛИ ДА?! — Я в душ! — А ну, стой!

***

Каждый следующий день был похож на предыдущий. Встать, умыться, поесть, одеться, навести марафет, выйти из дома, сесть в машину, доехать до работы, закопаться там в бумажках, провести с коллегами будничные беседы, снова забыть пообедать, зато нажраться до отвала вечером по приезде домой. Дальше: телевизор, несварение желудка, тысячная попытка дозвониться до Чанеля, снотворное и беспокойный сон. На второй неделе Сокджин возвращается домой и ни с того ни с сего решает изменить ход событий. Выпивает больше, чем три таблетки, и падает в обморок на кухне, потянув за собой скатерть и всю посуду. Наутро просыпается от диких болей в животе и вместо того, чтобы по расписанию отправиться на работу, проблевывается полдня и выплакивает все оставшуюся жидкость. Совсем не по-мужски. Зато это дает свои плоды — тревога плавно отступает и теряется в пучине безразличия. Лучше так — никак, то есть, — чем изводить себя целыми сутками напролет, снаружи сохраняя привычный для окружающих образ. Никто не знает, какой хаос у него творится между ребрами — вот и хорошо. Слова Юнги до Джина доходят. До самой центральной части мозга. Но они не помогают. Не обнадеживают. Не спасают от снедающего внутренности страха оказаться од-но-му. В монохромной квартире с пустой тарелкой напротив; теперь ему снова не с кем разделить ужин. Когда они с Чанелем начали полноценно встречаться, Сокджин наконец-то понял, что больше всего на свете ему не хочется проживать День сурка, раз за разом повторяя однообразный алгоритм. И вот, пожалуйста. Получите, распишитесь. Он даже не знает, где его возлюбленный, жив ли он, верен ли. А ждать не хотелось. И жить в неведении тоже. Поэтому Сокджин согласился на безумное по меркам его принципиальности приглашение.        Родители Сокджина были уважаемыми людьми в своих кругах. Отец его руководил крупной инвестиционной компанией, а мать, в отличие от своих подружек-домохозяек, работала в элитном салоне красоты и прекрасно владела искусством визажа. Свою природную привлекательность и обворожительные пухлые губы он получил именно от нее, а вот отец наградил сына только извилинами. Дал бы лучше стойкости и терпения. До огромного дома на окраине Сеула добираться пришлось, как ни иронично, на автобусе и пешочком. Свою машину Сокджин еще позавчера вручил работникам СТО, которые заверили, что поломка плевая, день на ремонт, а потом оказалось, что проблема в другом. Прямо как на приеме у врача — приходишь с насморком, а диагноз ставят — воспаление всевозможных органов и толстого кошелька. Тем не менее, за дополнительные ремонтные работы бравые СТОшники не попросили бешеных денег, поэтому Джин согласился. Хотя… ввиду произошедших в его жизни вселенских звездецов, он готов был пожать руку любому, кто избавит его от проблем. Родители встречают сына с традиционной в их семье полярностью. Мама долго обнимает, целует в щеки, пачкая их помадой, и задает миллион вопросов, а отец только приветственно кивает, скрещивая руки на груди. Сокджин даже не удивится, если он сейчас развернется и уйдет к себе в кабинет. Закроется изнутри во всех смыслах этого слова. — Пошли на кухню, я приготовила твою любимую утку по-пекински. И Джин идет вслед за матерью, которая без продыха что-то рассказывает — очень непривычные ощущения вызывает. Сокджин уже привык жить один, слушать тишину, мерное гудение ноутбука, треск дров в затопленном камине и… с недавних пор Чанеля, который глубокими вечерами выбирался в скайп. Болтал ни о чем и обо всем сразу, грел своими теплыми словами холодное сердце, хихикал в микрофон над «отцовскими» шутками и обещал приехать по возможности. А теперь его нет. Возможности найти — тоже нет. Ничего нет. — Сынок? Джин не сразу слышит, что к нему обращаются. Он уже сидит за накрытым столом, совершенно не помня, как дошел до кухни. Отец смотрит на сына с непониманием и отрезает небольшой кусочек утки, чтобы положить себе в тарелку. — Что? — Ты согласен? — С чем? — непонимающе глядя на обоих родителей, Джин понимает, что прошляпил далеко не парочку предложений. Судя по реакции матери… целую историю. — Ты что, пропустил все мимо ушей? — Вот и я говорю, что ты слишком много болтаешь, — строго добавляет отец, медленно потягивая вино. — Ничего страшного, я повторю, — не доев свою малюсенькую порцию, женщина вытирает уголки губ краешком салфетки. — Где-то около месяца назад я познакомилась с владелицей огромной модельной корпорации и ее великолепной дочерью. — Начинается… — Зовут Юнами, наполовину японка, прекрасное образование и внешность, приятный характер. На первый взгляд может показаться немного легкомысленной, но на самом деле она очень открытый и отзывчивый человек. Настоящая оптимистка! — И почему такая женщина до сих пор не нашла себе мужчину? — совершенно равнодушно (и потому раздражающе) спрашивает Сокджин, глядя на растерянную мать. Она-то думала, что сынок хотя бы немножко заинтересуется, как это бывало раньше… — А почему такой мужчина до сих пор не нашел себе женщину?! Я всегда говорила — нужен не абы кто, а самая достойная. Месяц назад Джин не сказал бы такого о себе, но сейчас уверен: — Считаешь, что я достоин такого хорошего человека? Шокировано глянув на мужа и не увидев в нем поддержки (сам он считает, что сын вырос не таким, каким его воспитали, а потому действительно не достоин), женщина решает идти напролом в одиночку. — Конечно! Разве может быть по-другому? И правда… может ли? На несколько секунд Джин теряется, спрашивая себя, но так и не находя ответа. Вряд ли он сможет обрести счастье с подставным искусственным человечком, когда уже отрезал кусок от своего живого бьющегося сердца и отдал другому. — Я не хочу, — Сокджин отрицательно качает опущенной головой. — Нет… — Послушай, сынок- «Перестань! Только не это!». — Я сказал «нет», что тебе не ясно?! — надорвано и очень неожиданно для себя выкрикивает Сокджин, тут же понимая, что не хотел этого. Оно само… неконтролируемо. — Так! — хлопнув ладонью по столу, в диалог наконец-то вступает отец. — Ты как со взрослыми разговариваешь?! Никакого уважения! — Я сам решу, что мне нужно от жизни, — на этот раз спокойно и почти хладнокровно. Но все равно «на грани». — И я вижу последствия твоих решений! На лбу большими буквами: «Спасите меня от одиночества». «Перестань, мне больно!». Задевают за живое, потому что близкие, родные люди. Посадили семечко обиды и растят его день за днем, ухаживая, поливая, удобряя. Вырвать бы с корнем… — Это ты мне говоришь?! — вскакивая с места, Сокджин стремится уничтожить обиду, позволяя себе открыться. Кричит в надежде, что наконец-то переломит стебель. — Человек, который пятнадцать раз пытался развестись, но так и не смог из-за политики компании — удобнее, когда рядом есть верная жена, которая любит тебя несмотря ни на что! — Замолчи! — а взгляд такой знакомый, со сверкающей в черных радужках злостью. Ох уж эти сладостные воспоминания о детстве и вечно недовольном отце, от которого никогда не услышишь доброго слова. — Прекратите оба! — резко поднявшись со стула, мать Сокджина встает между двумя мужчинами. Глаза ее полны слез, отчаяния и мольбы. Как в прошлом, так и сейчас. Ничего не изменилось. — Пожалуйста… Это заставляет остановиться. Концентрированно жгучее послевкусие болезненных воспоминаний. Такие не переломят стебель и не вырвут с корнем, а только затолкают поглубже в землю. — Я не хочу идти на свидание с чужим человеком, — отступая, Джин пятится к выходу. Зря он вообще пришел — никаких плюсов, одни лишь точки с запятыми. — Да и вообще… ничего не хочу. Казалось бы, разговор окончен. Дверь кухни захлопнута, ботинки надеты, капюшон толстовки накинут на голову. Но Сокджин не уходит и не вырывает руку, которую обхватывают горячие мамины пальцы. Оборачиваясь, он замечает на ее лице сожаление и надежду одновременно. Как будто в зеркало смотрит. — Я все понимаю, правда, но и ты пойми меня. Мы же видим, как ты увядаешь. Принятые тобой решения — не панацея, а лишь полумера, дающая временное облегчение. Я знаю, как тебе трудно с женщинами… помню, что говорил тот доктор, но, возможно, еще не все потеряно. Последний шанс. Как тебе такое? Самый-самый последний раз, прошу тебя, — а в глазах материнская боль. У Сокджина нечто вроде энтропии в замкнутом пространстве: горячие руки сжимают сильнее, топят лед, создавая хаос в системе упорядоченности. Он был уверен, что выйдет на улицу и бросится под первый автомобиль, но сейчас глупые мысли внезапно рассеиваются. Родители всегда хотят одного — достойной жизни своему ребенку. Просто понимают они это по-своему и подходы используют разные. Правильные и неправильные. «Что же я творю?». — Только одно. Звучит, как гром среди ясного неба. — Одно? — непонимающе переспрашивает женщина, крепче цепляясь за руку. — Только одно свидание… точнее, встреча. Если она мне не понравится — второго раза не будет. — О боже, сынок! Я так рада! Спасибо тебе, — счастливо щебечет мама, обнимая сына за талию и прижимаясь щекой к широкой груди. Сердце бьется… Оно еще живое. — Я ничего не обещаю, но отталкивать нарочно не буду. Клянусь. Попрощались объятиями и улыбками. Разошлись по разные стороны баррикад, однако остались на одной стороне. Гражданская война в их семье никогда не прекращалась, но сейчас есть возможность положить этому конец. . Первый диалог Сокджина и Юнами состоялся в тот же вечер. Вышло более чем удачно. Созвонились, вместе выбрали место встречи и подходящее время — позднее, правда, но так даже лучше. Свидание займет меньше времени. Разговаривать с этой девушкой оказалось на удивление приятно. До этого все подкинутые мамочкой пассии не вызывали таких эмоций, поэтому Сокджин конкретно так призадумался по пути домой. А не слишком ли он отчаялся? Не быстро ли определился с судьбой? С другой стороны, ничего страшного в этой «встрече» нет. Просто увидеться с человеком, поговорить, обсудить планы на жизнь и разойтись каждый по своим домикам. Если повезет — встретиться еще раз, чтобы после оказаться вдвоем в одной постели. Джину такое не раз приходилось выделывать. Оно и разрядку приносит, и раны залечивает. Боль уходит на время, а потом возвращается и снова: женщина, ресторан и постель. Мужчина, скайп и любовь сквозь километры дорог. Отлично. Сокджин снова не спит всю гребаную ночь, думая о Чанеле. Сегодня он идет на свидание с человеком, не предназначенным судьбой, надеясь, что новое лекарство окажется сильнодействующим. А что, разве это неправильно? Оно хотя бы под рукой, а не… — Блять… Зачем я это делаю? — сжимаясь в комочек, Сокджин сильнее кутается в теплое одеяло несмотря на жару за окном. Его трясет, он замерзает. Холод тянется изнутри, морозными мурашками покалывая на загривке. Хочется кричать, срывая голос. Звать на помощь. Умолять прекратить эту боль. Но никто не услышит, не придет спасти, а Юнги далеко-далеко, не докричишься… Хуевое утро, конечно. Кружка горячего шоколада и смертельная доза сахара приподнимают уровень серотонина до необходимой нормы, и мысли о петле покидают дурную голову. Проблема лишь в том, что это ненадолго. Впрочем, на работе, за кипами бумажек и постоянной беготней Сокджин забывает обо всем на свете — в такое время проклевываются отцовские черты. Наверное, только благодаря им Джин все еще владеет компанией и собой. Ближе к вечеру начинается дождь. Мелкий и противный, заставляет ежиться, укутывает в ледяные объятия. Настроение скатывается в направлении к самым низинам, цепляя Сокджина своими скользкими пальцами. Сейчас бы в тепло, к камину, к ноутбуку, к Чане… Блять. Когда его перестанут преследовать эти эфемерные иллюзии? Он словно потерянный в пустыне путник, ищущий свой собственный оазис, но тщетно натыкающийся лишь на перманентную пустоту. И миражи кругом… Еще разок. Позвонить, чтобы удостовериться, что все это — его бесплотная галлюцинация. Фантазия, которой не суждено стать реальной. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети…».

Quod erat demonstrandum.

       — Теперь Ваша машина в полном порядке! Рыжевато-красные блики на мокром асфальте погружают Сокджина в транс. Поэтому он ничего не отвечает работникам СТО, молча садясь в свой автомобиль. Выезжает со свистом, резко сдавая назад; опаздывает на «свидание». Минут на десять. Можно списать на дождь, работу, плохое настроение и нехватку серотонина, но Джин не собирается оправдываться. А в итоге… именно это он и делает. Едва осознанно. Просит прощения у женщины в элегантном черном платье и долго, до неприличия, рассматривает ее лицо. Красивое. Бледное. Необычное. С выраженными скулами и завораживающими глазами цвета янтаря. Юнами выглядит так, словно сошла со страниц фэнтезийной книжки, облачившись в людские одеяния. Ее пухлые губы растягиваются в притягательной улыбке после джиновых попыток оправдать себя, — забавный мужчина, ничего не скажешь. — Может, зайдем внутрь? — женщина первой разрывает странное напряжение, натянувшееся струной, и открывает дверь, ведущую в лаунж-кафе. Или, как минимум, в другую Вселенную. Расслабляющая музыка доносится до ушей Сокджина, а аромат свежесваренных кофейных зерен захватывает рецепторы, напрочь вырубая желание отказаться от «свидания» и отправиться домой. Здесь тепло, а там настоящая Антарктида. Здесь он не один, а там только раздражающее тиканье часов в тишине. — Конечно.        И время потекло, словно вода сквозь пальцы. Час, два, три… Сокджину казалось, что исчезни сейчас это кафе, эта женщина, эти совершенно посторонние люди вокруг — и весь кислород на планете иссякнет в мгновение ока. Неожиданно для себя Джин понимает, что не хочет расставаться с этой женщиной. Причин не находилось, как ни странно, впрочем, с Чанелем их тоже не было. Копаться в себе он не стал. С тех самых пор Сокджин начинает цепляться за невидимые уступы, не позволяя себе сорваться вниз. Такое нежеланное поначалу «свидание» в лаунж-кафе не становится последним. За ним на протяжении недели Юнами и Джин встречаются, разговаривают, узнают друг друга, выпивают, держатся за руки и целуются. Невинно, как школьники. Как влюбленные, идущие по тонкому льду навстречу друг другу. Как сломанные люди, которые с трудом могут довериться кому бы то ни было. Как две виниловые куклы, с которыми играют окружающие, заставляя быть теми, кем они не хотят. Последнее (истинное) Сокджин принимает с опозданием — лежа в постели, смотря в раздражающе серый потолок. Юнами лежит рядом, обнимает поперек талии и курит тонкую сигарету, стряхивая пепел в кофейную чашечку. С каждым вдохом-выдохом чашка на груди Джина мерно поднимается и опускается, наполняясь горечью жженого табака и проведенной ночи. Они не разговаривают друг с другом, только с собой, мысленно, тайком стирая слезы в уголках глаз. Молчание сейчас значит много больше, чем пустые слова и никому не нужные объяснения. Секс, в который Сокджин вложил всю свою симпатию (а она была, несомненно), не сблизил их души и уж тем более не слил воедино. А все потому, что его сердце уже принадлежит другому. Ее тоже… тому, кто даже не смотрит на нее. Они не станут гордостью родителей, не избавятся от презренной стигмы, но во всяком случае не будут притворяться. Каждый раз, когда Сокджин закрывает глаза, одно единственное лицо встает перед взором. Юнами понимает без слов, ухмыляясь уголком губ, вспоминая историю о «Пак Чанеле», и погружается в думы следом, представляя своего возлюбленного в лучах предрассветного солнца. Вдвоем они встречают утро, а после расходятся и удаляют номера друг друга, решив, что если разрывать связи, то навсегда. Напоследок обещают, что станут счастливыми несмотря ни на что. Даже если «что-то» — это непрекращающаяся гражданская война. На следующий день Сокджин наконец-то приходит в себя. Затянувшаяся депрессия, вызванная на фоне собственной слабости и отсутствия необходимой поддержки, рассеивается, словно туман. Колесо жизни снова начинает свое движение, и появляется цель, к которой стремится все естество. Найти Чанеля, где бы он ни был, привязать к себе и никогда не отпускать. Оставить компанию пришлось на Юнги, который после своего грандиозного отпуска выглядел невероятно посвежевшим. Он волновался за Чанеля не меньше и даже уговорил Уля снова войти в базу… Только вот Сокджину недостаточно было зеленого значка и подписи «действителен» в документах. Они могли бы поехать вместе, но кто-то должен был остаться… В тот же день Джин покупает последний билет в Тэгу и уезжает на ближайшем поезде из прохладного Сеула в жаркие объятия горных хребтов.

***

Подготовка к основной части задания не занимает много времени. Пять уколов в плечо, чтобы не чувствовать боли от огнестрельного ранения, две таблетки обезболивающего для раскалывающейся головы, спец. инструмент, оружие и банка энергетика. Поначалу Бэксун ведет себя суетливо и недоверчиво, но стоит только мышеловке захлопнуться, как мужчина тут же меняется. Собирается с мыслями, становится серьезнее и хладнокровно следует за Чанелем, который ведет его прямиком в ад. План, которому двое собираются следовать, непредсказуем, рискован и опасен. Либо пан, либо пропал. Иного исхода быть не может, иначе погоня затянется на месяцы.        Инпен, шатаясь от боли, доползает до железнодорожных путей и следует на запад, пока не натыкается на нечто сродни пещеры. Вход никто не охраняет, но присутствие камер засекает локатор Бэксуна, вибрируя в кармане. Густые заросли кустарника позволяют следить за «мышкой» до последнего, а приемник с усилителем улавливает любые звуки в переделах досягаемости. Пароль тоже. «Mors veniet ubique inquirere est». «Смерть придет — везде найдет». Чанель четко слышит каждое слово, звучащее в левом наушнике. Правый молчит — слух не вернулся. Бэксун спрашивает, что означает эта фраза, и получает ответ, но вряд ли он сможет произнести подобное без репетиции… — Тогда я пойду один, — тихо произносит Чанель, пытаясь быть максимально серьезным, но внутри все трепещет и сжимается от страха. Только глупцы не боятся смерти… — Нет уж. Ни за что, — Бэк реагирует молниеносно и хватает чересчур смелого напарника за руку. На всякий случай, чтобы не сбежал. Непрерывающийся зрительный контакт длится около десяти секунд. Что-то родное замечает Чанель в глазах напротив и вспоминает своего отца… «Следственный изолятор. Тюрьма. Воскресные встречи. Слезы матери и печальные угольные глаза по ту сторону стекла. Желание вытащить отца из этого ада, найти настоящего преступника, защитить от лжесвидетельств. Все они разбились о юный возраст и… время. Не успел…». — Я тебя не оставлю, — тихо произносит Бэксун, ощутимо сжимая Пака за предплечье. Дает понять, что здесь и сейчас они оба повязаны. Не кровью, а важнее — долгом перед страной. — Хорошо, — Чанель снисходительно кивает, понимая, что придется свернуть с проторенной тропы, раз уж пароль оказался таким сложным. — Тогда переходим к плану Б. — Какой еще план Б? — Во-первых, мне придется Вас избить, — Чанель специально делает паузу, чтобы запечатлеть удивление на лице начальника. Редкое зрелище, но сейчас Бэксун действительно изумлен. — А во-вторых… спасибо Вам за сотрудничество. Пак протягивает свою большую ладонь и ждет, когда ее пожмут в знак благодарности за службу и неоценимую помощь. — Рано прощаешься… — глядя на длинные мозолистые пальцы, Бэк предложение не принимает, отмахивается. Чанель в ответ усмехается, убирая руку в карман толстовки. — Значит, я приманка, прекрасно… — А я — сектант, нашедший новую веру. Неплохая роль, да? — Ну, получше моей, знаешь ли, — смешливо фыркнув, мужчина тут же возвращает себе серьезное выражение лица. Нервно покусав нижнюю губу, Бэксун прощается со всей своей техникой: кладет датчики в прозрачный пакет на замке, закрывает его и закапывает в ранее вырытую яму. Ладонью похлопывает по сухой земле, накидывает сверху траву и убивает жирного комара у себя на шее. Первая кровь. А после они дерутся, но максимально правдоподобно. Боль от ударов Чанель практически не ощущает благодаря уколам, предвкушая сумасшествие. Всепоглощающий ужас пожирает здравое и разумное, оставляя после себя объедки, ошметки и клочья. Они катаются по земле, борясь за жизнь, и постепенно теряют друг друга. Видят заклятых врагов, личных демонов, отражения в разбитых зеркалах и слышат искусительный шепот из самых затаенных уголков бесплотной души. Дикое, звериное — оно есть в каждом человеке, находится в состоянии покоя и лишается равновесия в моменты слепой ярости. Чанель не боится показывать другим свои остальные грани. А Бэксун уже побежден, и его мнение на этот счет узнать невозможно. Сильный удар и потеря сознания. Продлится недолго, но этого вполне достаточно, чтобы предстать перед камерами в полном арсенале из кровавых полос на лице, изорванной травы в кудрявых волосах и коржистой земли на складках толстовки. — Mors veniet ubique inquirere est, — а улыбка на видео безумная, пугающая, монохромная. Как в нуарном фильме ужасов. Чанель делает поклон перед Хозяйкой, прежде чем произнести свое окончательное: — Salve, Mortem. Подобное для этой кучки сектантов — пуля в лоб. В лучшем случае, Паку эту пулю не вернут, в худшем — он сам окажется в списке погибших.        Дверей нет, дворецкий в отпуске. Чанель манерно салютует камерам и удобнее перехватывает ноги Бэксуна, прежде чем ступить в темноту. Волоча мужчину за собой, раздирая ему спину о грубые камни, Чанель отключает в себе все положительные качества и врубает те самые животные, когда боишься собственного отражения и хочешь опуститься на четвереньки. Ближе к безумным людям, лишенным здравого смысла и истинной веры. Катакомбы, в которых Чанель оказывается, освещаются лишь изредка встречающимися факелами — приходится прижаться к стене и тащиться вдоль нее, царапая ладонь. Кровь окропляет руку до самых локтей, и мужчина размазывает ее по лицу, шее, толстовке, джинсам… На очередном повороте Чанель замечает факел вдали и ускоряется, предполагая, что близок к выходу из лабиринта. Но путь к новой вере оказывается тернистым. Пак видит на камне свою кровь и новый-старый поворот в никуда. Кругами водят, черти. Только сдаваться нельзя. Спустя примерно минут двадцать Чанель натыкается на новый поворот и две тропинки. Пойти можно в правую сторону, либо же в левую. По-хорошему нужно проверить оба варианта, но такими темпами Чанель сотрет Бэксуна в фарш, а сам размозжит черепушку об утес. Сумасшествие дышит в затылок, перебирает кудрявые черные волосы, вылизывает шею… Заставляет ошибаться, но продолжает вести за собой, в темноту. В правую сторону. Правую — правильную — неправильную. К глухому звуку молитвенных песнопений, к гортанному крику новой жертвы, к свету, похожему больше на самую непроглядную тьму. Чанель прищуривается, ослепленный пламенем подземного мира, а после перед ним предстает сотня человек в длинных черных балахонах. Красные инквизиторские колпаки с вырезами для глаз тщательно скрывают лица и пугают до колющей боли в животе. Хочется выблевать весь сегодняшний ужин, но Чанель держит себя в руках, разглядывая помещение: просторный зал, вытесанный в сердцевине камня, без мебели, но зато с алтарем — таким же каменным, как и все вокруг; справа и слева — комнаты, ведущие, наверняка, в спальни или, быть может, в пыточные… судя по крику. — Инпен хорошо постарался, и мы подарим ему нашу лучшую смерть, — замершая фигура, стоящая у алтаря, выходит из забвения. Голос женский. Волосы из-под маски — черные. Руки белоснежные, изящные, для самых красивых убийств. Определенно она. Причина его (Чанеля) страданий, лишений и потерь. Цель, устранить которую он обязан no matter what. Ради того, чтобы вернуть покой душам умерших. Ради того, чтобы вернуться самому, без камня на сердце и с чистой совестью, к тем, кого любит. Он не погибнет здесь и сейчас. Ни за что. Как бы сложно ни было, он должен постараться. «Давай же, играй». — А что насчет него? — улыбнувшись максимально безумно, Чанель наклоняет голову и выталкивает тело Бэксуна вперед. Жертвоприношение. Первый этап падения. Глаза в глаза — битва взглядами оканчивается ничьей. — Братья и сестра, поприветствуем же нашего долгожданного гостя! — громко, с надрывом связок, выкрикивает обезумевшая лидерша, и толпа подхватывает ее настрой, накидываясь на Бэксуна, хватая и уволакивая его в дальние комнаты. Зверье. Чанель же остается наедине с предводительницей. И это невероятная удача — сейчас можно напасть и отрубить скорпиону хвост, прежде чем он ужалит им. Только вот пальцы… холодные и сильные, сжимаются на шее, не давая дышать. Паника блуждающе проносится по нервным окончаниям. Нельзя показывать свой страх, нельзя! Чанель спиной чувствует человеческое тепло сквозь ткань синтетики и закрывает глаза, вспоминая, как месяц назад Сокджин душил его во время секса. До помутнения сознания, наркотического помешательства и слез удовольствия. Следы не сходили неделю, напоминая о головокружительном наслаждении. Теперь Чанель улыбается, когда его душит какой-то гребаный сектант, и это… это ей по нраву. — Прекрасно, — восхищенно шепчет предводительница и с упоением в глазах следит за тем, как хрипит и извивается жертва, пытаясь не возбудиться от блаженства. Грязно и мерзко, но так сладко, что скулы сводит. Чанель дышит глубоко и редко, жадно хватая воздух открытым ртом. Он постепенно покрывается потом и реагирует на любое прикосновение так, словно снова ощущает себя в постели Сокджина. Только вот руки все равно не те… — Я… не… боюсь сме… рти. — Прекрасно, — довольно мурлычет женщина и прижимается ладонями к горячему телу, ведет от груди и ниже, по рельефному прессу, а затем сжимает горячий член сквозь джинсы. — Ты — моя лучшая жертва… — Ты… тоже, — отвечает Чанель и плюет сгустившейся слюной на красную маску. В лицо, в место, где должен находиться поганый рот. — Раздеть его и приготовить к ритуалу. А следом удар и абсолютная темнота. . Что ж… начало не самое лучшее, но и не самое худшее. Чанель открывает глаза уже тогда, когда оказывается полностью обнаженным (даже наплечную повязку сорвали, уроды). Он лежит на ледяном каменном полу со связанными запястьями и напряженно смотрит в окровавленную стену. Следы еще свежие… Что делать дальше? Как спасти Бэксуна? Как избавиться от такого большого количества человек и этой дамочки? Легион вопросов заполняет голову, не давая сосредоточиться на происходящем в реальности. А именно на том, что происходит по ту сторону решетки. Выстроившись в шеренгу, шесть конченных извращенцев дрочат на голого мужика. Представляют, наверное, его мучительную смерть. — Ебанистика какая-то… — шепчет Чанель с отвращением и пытается прикрыться связанными руками, но после… в его голову приходит безумная мысль. В один рывок брюнет переворачивается с правого бока на живот и кое-как встает на четвереньки. Оттопыривает задницу, как первоклассная шлюха, и качает бедрами, призывая мерзотную толпу грешников сорвать цепи. Вдох… выдох… Видимо, им мало собственных ежедневных оргий, потому что на Чанеля толпа набрасывается, как на кусок хлеба во времена голода. Ржавые замки ломаются, скрежет стальной решетки о камни выбивает искры, десяток жадных рук сцарапывают гладкую кожу до крови. А Чанель успевает вывернуться и обхватывает ногами одного из сектантов, чтобы затем профессионально приложить того о стену виском. Странно, но смерть «собрата» никого не смущает. Чем меньше остается людей в камере, тем больше вероятность овладеть молодым телом в одиночку и тем больше шансов на победу в поединке со смертью. А когда не остается никого, Чанель понимает, что это всего лишь спектакль. Предводительница дает ему почувствовать себя победителем, выстраивает перед решеткой приманку в подсчете на шесть человек, дарит ложную надежду, чтобы позже распять, унизить и уничтожить. Распотрошить на алтаре и насладиться чужой агонией, будто симфонией в консерватории. План? — к черту его и весь этот сумасшедший дом! Чанель сбрасывает с себя последнее бездыханное тело, поднимается на ноги и смотрит на гору трупов, понимая, что сам только что совершил жертвоприношение. Не такое кровавое, конечно, зато голыми руками: вырванный зубами кадык, разбитый висок, вдавленные внутрь глаза и следы от удушья. Такое он видел только в фильмах, а теперь на руках полно чужой крови. — Плевать… — зачем-то вслух произносит Пак, сплевывая ярко-красную слюну. Ему не совестно и не страшно. Только глупцы не боятся смерти, — говорили ему однажды, и теперь он готов признать, что потерял последние мозги… Потому что не станет переодеваться в черные одежды, чтобы слиться с толпой и сбежать, а пойдет искать потайные выходы, чтобы после обнаженным выйти в холл, представ перед толпой. И всего лишь на один крохотный миг Чанель меняется в лице, забыв, в кого играет, — когда видит раздетого Бэксуна на алтаре с торчащими из кистей клинками. — Поразительно, — по-прежнему односложно отзывается предводительница, рассматривая избитого и практически изнасилованного мужчину, который даже в таком состоянии умудряется выглядеть сильным. — Выжил… — Да… и готов к ритуалу, Хозяйка, — шаг, еще один… Чанель подходит максимально близко, не боясь, что ему всадят нож до самой печенки. — Ты хорош. Мог бы стать моим мужчиной и посланником смерти, — женщина взмахивает рукой и за спиной Пака возникают двое высоких мужчин. — Только вот… per mortis non lates! Громом разносятся слова по залу, смехом вонзаются после, пробивают насквозь, оставляя дыру вместо сердца. Чанелю неглубоко вспарывают правый бок, заламывают руки и пихают на алтарь, поверх Бэксуна, наслаждаясь видом льющейся по камню крови. Что может быть нечестивей, чем двое обнаженных мужчин, предающихся агонии, словно сексу? Пачкаются в крови, смешивая воедино, и смотрят друг другу в глаза. В самую душу. Но не прощаются. — Увидимся снаружи… — шепчет Бэк на ухо и сжимает пальцы на ногах, готовясь к контрудару. «Не такая уж она и умная, эта женщина». — Duibus moribus non esse… at unam non evitare! «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Чанель одним резким движением вырывает из чужих кистей оба кинжала и умело вспарывает глотки двум защитникам «королевы». Шах и мат. Взмах, и черные одежды окрашиваются красным. Глупый ход, одна единственная ошибка, вызванная желанием показать еще больше грязи своим почитателям, и их места поменялись. Бэксун успевает подняться до того, как бездыханное тело женщины падает поперек алтаря. Ее кровь хлещет во все стороны, стекает до самых низов, до мысков зрительских сапог. Пронзительная тишина звенит в ухе, или это сказывается нехватка крови, но Чанель на всю свою жизнь запомнит, как выглядит обезумевшая толпа, готовая отомстить за своего лидера. — Нам нужно бежать! — кричит Бэксун, хватая с земли ткань от маски и прижимая ее к распоротому боку Пака. — Я знаю, куда! На одних только адреналине и мотивации выжить оба срываются с места и бегут что есть мочи сквозь потайные ходы, слыша позади рыдания, крики и проклятия на латинском. Нет больше веры, нет Бога, нет никого, кто мог бы их понять. Впереди — тюрьма или смерть. Второе слаще. Они бегут по замкнутым катакомбам, в мясо разбивая стопы, прокладывая за собой кровавые следы. На очередном повороте Чанель падает и понимает, что больше не выдержит, но Бэксун — надежный напарник — подхватывает парня под руку и буквально тащит на себе. Как отец когда-то давно и при других обстоятельствах — тогда Чанни свалился с дерева и сломал два ребра. Сейчас — теряет сознание от потери крови и многочисленных травм, но успевает уловить впереди расплывающиеся огоньки света.

***

Обед первого дня на Чежду начинается с хаоса на кухне. Пока Мин Юнги, стонавший все утро напролет, прячется от своего брата в саду, его чересчур громкий парень спорит с лучшим другом о планах на день. И да, вы сейчас скажете, что этот вопрос можно решить без криков и упоминаний такой-то матери, но Тэхен после секса — это атомная бомба. Чимин не лучше… водородная. — Море! — стукнув кулаком по столу, Пак не рассчитывает силу и больше ударяется, чем показывает свою крутость. Пока он машет лапкой, чтобы успокоить боль, Тэхен допивает томатный сок и вскакивает из-за стола. Чонгук понимает, что должен разрешить этот спор любыми способами. Именно поэтому он уходит, оставляя своего парня наедине с рыжим ураганом. — Парк аттракционов! — выкрикивает Тэ и слизывает с верхней губы «томатные усики». — Море! — не унимается Чимин, подходя к другу вплотную. Угрожающе произносит: — И не ебет. Но у Тэхена на угрозы иммунитет еще с давних пор. — ПАРК. АТТРАКЦИОНОВ, — теперь уже тише, но тверже и опаснее произносит Ким, заставляя Чимина отступить. Еще немножко и прекрасный отдых превратится в Войну бесконечности. — АКВАПАРК?! Чимин с Тэхеном синхронно поворачиваются к вернувшемуся Чонгуку (тот, судя по дыханию, бежал со всех ног), держащему в руках пеструю листовку. На ней разноцветные горки, водные аттракционы и улыбающиеся счастливые люди. — Скажу так: либо аквапарк, либо вы все идете нахуй, а я один иду веселиться! И это хороший такой аргумент. Чимину, правда, не нравится, как он звучит — что это еще за «один иду веселиться?!» — но затевать скандал с раздраженным Чонгуком все равно что ссать против ветра. — Хм… неплохая идея, — задумчиво кивает Тэхен и дожидается согласия от недовольного Чимина. Недолго, кстати, ждет. — Я «за», — блондин не может сдержать улыбку. Аквапарк — это круто. — Прекрасно, а теперь… давайте обнимемся и забудем про- — Пффф, да брось, мы не ссорились, — в одно мгновение Тэхен с Чимином преображаются и, позабыв все обиды, становятся чуть ли не братьями: обнимают друг друга и покидают кухню в ритме вальса. — Мда уж… одного поля ягоды.        Выковыривать Юнги из сада приходится тоже Чонгуку. При этом ему приходится рассказать Мину, что стоны и скрип кровати — это нормально, когда в одном доме живут две молодые пары. За Чимина Чон тоже решает сам. Говорит, что мол братик младший все понимает и давно уже смирился, поэтому «сегодня утром он перекрестил потолок, пока вы трахались, и пожелал вам долгих лет жизни». Последнее, если задуматься, было лишним, но Остапа понесло. — Я понял, спасибо, прекрати, блять. Тем не менее, с аквапарком Юнги, конечно же, соглашается. Плавать он не особо любит, а вот на горках кататься… другое дело. — По цене как? — и это единственный вопрос, который Мин задает. Очень важный, так-то, вопрос. Чимина с Тэхеном деньги, видимо, не волнуют. — За вход, общий бассейн и простенькие горки — почти халява, а вот водные аттракционы… там лучше выбрать что-то одно. Осталось только «неразлучным друзьям» об этом сказать, а то ведь с дуру на всех аттракционах прокатятся. . Даже несмотря на то, что Чонгук Юнги успокоил, перед Чимином все еще было стыдно. Немножко. Однако сторониться его — это еще хуже. Поэтому Юнги приходится смириться. Огромное стеклянное здание аквапарка заставляет наших путешественников восхищенно открыть рты. Не то чтобы они раньше не видели красивых величественных зданий, просто по сравнению с остальными, оно выделялось. Архитектурой, атмосферой, расположением, но больше всего… высотой. Там реально километровые горки? — Я либо сдохну, — тихо предполагает Чонгук, глядя на остальных, — либо научусь плавать. Одно из двух.        Количество посетителей аквапарка в рабочий будний день будоражит до мурашек. Людей не просто много, а дохуя. Что же здесь происходит в выходные? Оргии? И почему люди отдают предпочтение хлорированной воде, а не морской, когда на улице сезон, плюс тридцать? Живут же на острове! Этого Чонгук не понимает. Впрочем, Тэхена и Чимина, который стал смелее в людных местах, подобное не останавливает. Оставив своих парней позади, друзья несутся в раздевалку, раздеваясь за тридцать секунд (пока горит спичка, блять), и с ходу прыгают в бассейн, чудом не задевая других посетителей. На двух молодых и симпатичных парней моментально обращают внимание все девушки. Большинство из них можно отнести под категорию «в активном поиске». Остальные же заняты или боятся ревности со стороны своих половинок. Но факта это не меняет — Чимин с Тэхеном притягивают взгляды. Однако длится это до тех пор, пока не появляется достойный конкурент. К общему сожалению Чонгука, для которого бассейн оказывается слишком глубоким, горки — слишком опасными, а аттракционы вообще смертельными, прибавляется наличие в аквапарке раскрепощенных молодых барышень. В детской зоне, где могли быть только мамочки, Чон так и не смог почувствовать себя комфортно, поэтому пришлось вернуться обратно в общий зал. И теперь, когда за каждым его движением следят все, кому не лень, сожаление грозит перерасти в раздражение. На Юнги слава обольстителя не обрушивается лишь по причине закрытого костюма. Зачем нужен этот тощий бледный мужик, когда есть загорелый мускулистый парень с шикарной задницей? Переглядками дело не заканчивается. Одна из девушек — красивая, длинноногая, с пышным бюстом и открытым золотистым купальником, подкатывает к Чонгуку так искусно и сладко, что можно дар речи потерять. Даже Юнги, стоящий рядом, сглатывает, понимая, что его мужское реагирует, но чисто инстинктивно. Наваждение проходит быстро, практически моментально, оставляя в душе звенящую пустоту. С тем, что дает Тэхен — не сравнится. Чонгук не знает, почему он не может остановить эту дамочку одной только фразой, но что важнее — Юнги молчит. На прочность проверяет? А то ведь бросит его брата, променяет на сексапильную барышню. Ну уж нет! Никаких женщин в его постели! — Слушай, мне уже надоел этот пустой треп. В тишине и то больше смысла. Чонгук специально обижает девушку, решив, что она не захочет и дальше подкатывать к грубияну, но не тут-то было. Особа оказывается непробиваемой и на каждую чонову реплику находит ответ. Остается только одно… но Чонгук не хочет объявлять всему этому комплексу о своей ориентации. Чимину может не понравиться… Тогда, что же ему делать? Юнги, чертяка, уже смылся в тихую и наблюдает издалека. Блять… Других вариантов не остается. — У тебя нет шансов, — опираясь локтем о кафельный бортик, Чонгук игриво наклоняет голову. — Видишь ли, я- — Этот парень занят, окей? Помощь приходит буквально из ниоткуда. Спустившись в воду, Чимин встает меж двух огней и смеряет взглядом грудастую дамочку. Та усмехается, прикрываясь ладошкой, и первая приближается к Паку, продолжая заигрывать. — Разве в наше время это проблема? — говорит она, кокетливо поправляя лямочку купальника. — К тому же… нет ничего плохого в однодневных отношениях, заканчивающихся сексом. Сексом… С Чонгуком? Зачем-то Чимин представляет, как эта дама объезжает ЕГО МУЖЧИНУ, и как Чону это нравится. А она ведь «могет», по ней видно. Таких змеюк опасаться надо. От таких защищаться приходится всякими способами. Даже запрещенными. — Ну, раз так… — Чимин делает шаг вперед, встает вплотную — нос к носу, а затем, усмехаясь, спешит закончить, — попробуй его отбить… у меня. В недоумении похлопав ресницами, великая пикаперша переводит взгляд на Чонгука и пытается сложить дважды два… Не так уж и сложно, когда видишь, как отзывается на этого пухлощекого парня ее цель. Чон пытается Чимина увести, скользкими пальцами обхватывает за талию, а после рывком притягивает к себе и что-то шепчет на ухо. Ей не услышать и не понять. «Я бы сам разобрался». «Видел я, как ты разбирался». «Сегодня ночью покажешь, как сильно ты ревновал». «Не пытайся искупить вину сексом, идиот!». «Я не пытаюсь, но у меня почему-то всегда получается». «Придурок!». И с каких это пор теперь Чимин защитником заделался? Не с того ли случая в университете? Хотя какая разница, правда? Они — части одного целого. Без Чонгука — нет Чимина и наоборот. И если верность первого под угрозой, то второй обязан вмешаться. — Что это было? — спрашивает Тэхен у Юнги, подплывая к нему со стороны только что испробованного аттракциона. — Мне одному пришлось кости ломать на этой километровой горке. — Это… — кивком головы указывая в сторону шепчущихся голубков (да отойдите вы уже друг от друга!), Юнги пытается придумать произошедшему название. — Первая серия ситкома под названием «Чонгук может трахать только мою задницу». — И мы в нем тоже играем, да? — Не, у нас свой сериал, — Юнги находит руку Тэхена под водой и быстро сжимает ее в своей. — С элементами триллера. — Да уж… Вспоминая прошлое, оба мысленно касаются шрамов, но ощущение сплетенных под водой пальцев выбеливает черноту и гонит прочь из головы ненужные реминисценции.        Все оставшееся время Чимин ни на секунду не упускает Чонгука из виду. И ни на минуту не отпускает от себя. Девушки, теперь уже не пожирающие Чона взглядом, а только шепчущиеся, Пака не смущают совершенно. Самое главное, что его мужчина рядом. В спасательном жилете, который надевают детишкам и трусишкам. Ради Чимина приходится терпеть унижение. Юнги с Тэхеном тоже рядышком, веселятся вместе, орут, как дети, держатся за руки, скатываясь вместе по надувной горке. А после бегут на ту, что дохера выше, и визжат, слетая в воду плашмя. Наглотаются воды и рады этому. Потому что вместе. Вдвоем не страшно. Веселье заканчивается спустя еще несколько часов, когда от воды кукожит кожу, а горло саднит от количества заглоченной воды. Чонгук проклинает свое утреннее решение, чувствуя себя мега изможденным, но Чимину об этом не говорит и не скажет никогда. Нельзя ему счастье обламывать, когда столько горя было в прошлом. На свежем воздухе становится легче. Все четверо идут в ближайшую кафешку и заказывают гору еды, которую нечеловечески поглощают за разговорами. О важном и ни о чем. Легкий алкоголь помогает расслабиться и дает волю эмоциям, которые льются через край. Чимин тянется к Чонгуку, обнимает за талию и прижимается щекой к его горячему плечу. Говорит о том, как сильно его любит. Как ценит и уважает. Как иногда не понимает и обижается из-за пустяков. А еще о том, что если когда-нибудь они расстанутся, то он не переживет этого. Суицид — привычное дело. Но Чонгук не дает даже заикнуться об этом. Накрывает пухлые губы ладонью и тихо шепчет с улыбкой, что никогда не бросит. Ни-ког-да. И ни за что. Лучше смерть, чем расставание. Напротив них — полюс северный. Юнги с Тэхеном не обнимаются, не сидят вплотную, не признаются друг другу ни в чем, не обещают ничего сложновыполнимого. И складывается такое чувство, что их связывает только то, что их обязывает. Быть вместе — лишь бы не одному. Но это не так. И потому так больно смотреть на Чонгука. И потому так больно слышать Чимина. Разница очевидна, сколько ни подчеркивай схожесть. Тэхен просит Юнги подвинуться и уходит в туалет якобы по нужде. Его никто не останавливает и никто не идет за ним следом, как это бывает во всяких дорамах. Облокотившись о раковину, Тэхен глядит в стену, где должно по всем канонам находиться зеркало, но его нет. Неканон. Только треснутый кафель синего цвета. Поэтому приходится заглянуть в себя. Умыться ледяной водой, найти ответ, успокоиться и понять, что идеально бывает редко. И уж точно не с ним. За грехи прошлого приходится расплачиваться без исключения каждому. К тому же, разве можно назвать его отношения с Юнги мучением? Нет. «Нет, понимаешь?». Просто нужно подождать. Впереди еще целая жизнь, множество событий и людей, так почему же Тэхен продолжает спотыкаться о первую ступеньку? — Хэй, ты чего там… — по правую сторону открывается входная дверь и происходит то, что обычно показывают в тех самых дорамах. — Блять… Юнги обнимает со спины так сильно, что Тэхен заваливается на раковину. Он чувствует горячее дыхание на загривке, аромат специй, отчаяние в каждом вздохе и вздрагивает от легкого поцелуя в шею. Сильнее сжимает раковину пальцами. Они снова ничего не говорят друг другу. Потому что Тэхен тратит все свои силы на беззвучный крик, а Шуга обороняется так, что внутренности горят. Не может построить стену заново, так разрушит все строение к чертовой матери. Юнги не просто обнимает — сдерживает тэхеновых демонов. Они питаются его мыслями, выталкивают с истинного пути, окунают с головой в черноту — живут за счет его страданий и переживаний. Никуда не денутся, лукавые, таких только измором брать и волшебными словами, как в сказках. Проблема именно в словах. Тэхену бы такого, как Чонгук, который скажет три заветных слова и разбудит спящую мотивацию жить, а на деле-то… Мин Юнги. Но он борется. Не списывайте его со счетов. Так и стоят они вдвоем до тех пор, пока Тэхен не выпрямляется и привычным жестом-кивком не показывает, что прошло. Пальцы на раковине, занемевшие и ледяные, разжимаются не без помощи Юнги, который до последнего не отходит ни на сантиметр. Боится, что слишком рано отпустил. У Тэхена мокрые ресницы, но нет и ни намека на слезы. Значит, сдержал все-таки.        Когда оба возвращаются обратно в зал, то Чонгука с Чимином они за столиком не видят. На столе только салфетка с посланием и часть денег. «Чимину захотелось на набережную. Срочно. Так что простите-извините. Встретимся дома». — А доесть-то надо… — кивая на оставшийся самгепсаль, Юнги приземляется на место Чимина, в то время как Тэхен садится ровно напротив. — Будешь? — Неа, — хлюпнув заложенным носом, Тэ подпирает щеку сжатыми в кулак пальцами и поворачивается к окну, наблюдая за суматохой на улицах. — Хочешь поговорить? — Неа, — все так же безразлично отвечает Тэхен и прикрывает глаза, ощущая легкое головокружение. И жар… Странно. Кондиционеры включены, в помещении прохладно. — Обижаешься? — Юнги доедает последний кусочек и поднимает взгляд на парня, сидящего напротив. Он близко, на расстоянии вытянутой руки, но сейчас кажется таким далеким… — Неа… — на этот раз с чувством выдыхает Тэхен в ответ, сморщившись от неприятного жжения в районе желудка. Следом колющая боль пронзила правую сторону живота на мгновение и погасла. — Кгм… — Ты в порядке? — напрягшись всем телом, Мин приподнимается и тянет бледную ладонь к чужому лбу. Горячий, как ебаное Солнце. — Да… — но какое может быть «да», когда перед глазами ненормально яркие пятна, а в желудке целое файершоу, — нет… перепил немного… кажется. — Блять… поехали-ка домой, — быстро среагировав, Юнги резко поднимается из-за стола и хватает размякшего Тэхена за плечи, пока тот не скатился на пол. — Черт побери, держись за меня… Оставив деньги на столе и отказавшись от дополнительной помощи, Юнги вытаскивает Кима на улицу. Держит крепко, за талию, понимая, что ноги у Тэхена внезапно ватные, и идти он толком не может. Что за хуйня происходит? Перебор с алкоголем? — вряд ли, они не так уж и много пили. Аллергия на какой-нибудь ингредиент? Или «общественной» воды наглотался? Только вот нет смысла в беспочвенных теориях, когда Тэхену хуже, а все машины с опознавательным знаком на крышах решили исчезнуть. Именно в этот гребаный момент! — Юн… ги, — хватаясь за живот, Тэхен бледнеет, как полотно, а следом его выворачивает наизнанку прямо на мусорное ведро. Редкие прохожие в отвращении отступают, затыкают носы и осуждают двух пьяных парней, стоящих в обнимку. Полной картины они не знают, но увиденного достаточно, чтобы позвать полицейского, патрулирующего неподалеку, жалуясь на нарушителей общественного порядка. Именно это и спасает Юнги от нервного срыва, а Тэхена от блевоты с кровью: вместо такси — темно-синяя патрульная машина. А после — аварийный звонок от Чонгука под аккомпанемент сирены скорой помощи. Чимину стало плохо. Наверное, Юнги неспроста заслужил все это дерьмо. . — Эшерихиоз и острый энтероколит в среднетяжелой форме. Судя по заражению — через молочные коктейли, — врач указывает на койку-место, где под капельницей лежит Ким Тэхен в белой больничной одежде. Его всегда загорелая кожа сейчас кажется неестественно бледной. — Восстановление — три дня, не меньше. — А Пак Чимин в 214… что с ним?! — отчаянно заглядывая в профессионально холодные глаза врача, Чонгук надеется услышать «алкогольное отравление» и «одну ночь под капельницей», но молочные коктейли в аквапарке пил не только Тэхен… — Диагноз тот же, но ситуация тяжелее. Алкоголь усугубил, — несколько раз щелкнув автоматической ручкой, доктор закрывает папку с амбулаторными картами и просит посителей выйти. Желательно, до завтра. До завтра… Пять месяцев спокойствия (что само по себе подозрительно, когда в семье существует недоразумение по имени Пак Чимин) окончились триумфальным фиаско. Юнги хочет сдохнуть, хотя, по сути, ничего страшного не произошло. Всего лишь острое отравление, каких-то три дня в больнице, стабильное состояние… Чонгук наблюдает за мертвенно бледным хеном со стороны и понимает, что ему нужно взять себя в руки. Для этого следует сначала самому успокоиться, купить чистой воды (двести раз фильтрованной), сварить куриный бульончик, приготовить с остатков курицы ужин и спрятать от Юнги все острые предметы. Сейчас бы выпустить «защитника» Шугу, который всегда придавал хладнокровности, но эта падла не может даже шевельнуться, полудохлой грудой костей и мяса валяясь под каменными обломками. Именно поэтому его «защитником» на эти три дня становится Чонгук. Звучит не менее странно, чем кажется, но Чонгук спит с Юнги в одной кровати той же ночью. Как друг, как брат, близкий родственник и большое теплое одеяло, укрывающее от бед. Так они раньше засыпали с Чимином, обнявшись, доверительно прижавшись друг к другу, не боясь показать свои слабости. Юнги не боится, хотя раньше послал бы Чонгука подальше и обозвал извращенцем. Но сейчас на все плевать. Ему просто хочется человеческого тепла. Точнее, им. На следующее утро, когда плотный завтрак заменяют горькие сигареты (Чонгук пытался накормить хена, но все впустую), оба собираются в больницу, закупившись необходимым. Стоя перед окошком регистратуры, они долго думают, к кому пойти сначала. В итоге, решают пойти к Чимину практически в унисон. Ему тяжелее, судя по вчерашним заявлениям врача. Однако, зайдя в палату и увидев сидящего в кровати блондина со стаканом воды, все волнение растворяется без осадка. Юнги не помнит, когда в последний раз он так крепко обнимал брата. Словно мог потерять его навсегда. Чонгук, сжимающий маленькую ладошку, тепло улыбается, глядя на затянувшиеся объятия, которые необходимы были им обоим уже долгое время. Чимин — счастливчик. С таким тяжелым отравлением, он должен был лежать трупиком все три дня, но мощного промывания и лошадиной дозы лекарств вполне хватило для того, чтобы почувствовать себя человеком. — А где Тэхен? — спрашивает Чимин чуть погодя, когда заканчиваются слезные приветствия. Юнги с Чонгуком переглядываются прежде чем рассказать все от и до. Вот и пей теперь молочные коктейли летом во всяких аквапарках! — Лежит через две палаты от тебя, — Чонгук указывает пальцем себе за спину. — Я могу его проведать? — Нельзя, — строго запрещает доктор, вовремя зашедший в палату. — Вам лежать надо, восстанавливать силы. Чимин печально вздыхает, убирая стакан и ложась в прежнюю позу. — Ночевать в больнице можно? — внезапно спрашивает Чонгук, обращаясь к доктору. — Летом в этом крыле места мало, но… здесь найдется, — кивает мужчина в ответ. — Заплатите за койку-место и оставайтесь. — А говорят — бесплатная больница для бедных людей! — Чонгук не может не схохмить. — Что насчет 211 палаты? — игнорируя чонову шутку, тут же интересуется Юнги, когда воспоминания о Тэхене пронизывают сердце тревогой. — Сообщу вам позже, — поправив маску, темноволосый мужчина уходит, погружая палату в гробовую тишину. И только спустя несколько секунд, Чонгук не сдерживается и кидается к Чимину в нежные объятия. Они проведут этот день и ночь вместе. Что может быть лучше? Для Юнги — только три заветных слова, сказанных в людном коридоре, как и ожидалось, «позже». «В 211 свободно».        Если посчитать по дням — им уезжать через пять. Из них полных три-четыре Тэхену необходимо провести в больнице. Чимина достаточно было накормить лекарствами и напоить литрами воды, в то время как Тэхен со своим медленным метаболизмом страдал от всяческих расстройств. Юнги отходил от него только по естественным нуждам и к Чимину, но все остальное время он оставался рядом. Спал рядом с ним, ел, водил в туалет, с нежностью гладил по волосам перед сном и целовал в потный лоб, не обращая внимания на других людей. Чимина выписывают на третий день, и первым делом он бежит в палату к Тэхену. Чтобы наконец-то увидеть, обнять и развеселить, зная, что Юнги в подобном не силен. Чимин врывается к другу аки торнадо и кидается на шею к ослабшему парню, передавая все силы в единственном крепком, но осторожном объятии. Юнги тепло улыбается, но бурчит все равно, напоминая, что катетер вряд ли выдержит страстной дружеской ласки. Чонгук же, стоящий позади в сонной прострации, думает только об одном — нормальном душе и здоровом сне, когда не нужно дергаться каждые десять минут, волнуясь за состояние Чимина. На четвертый день Тэхен наконец-то оказывается «на свободе». Вдыхает свежий морской воздух полной грудью. Он все еще выглядит уставшим, но на его щеках проступает румянец, когда воспоминания накрывают головой. Тэхен отчетливо помнит, как сегодня ночью сжимал руку Юнги в своей. Как шептал ему слова любви, на которые не надеялся услышать признание. И как после покрылся мурашками до кончиков пальцев, когда получил неожиданно невербальный ответ… Они целовались в полной темноте, стараясь быть тише, иногда не попадая губами и сталкиваясь зубами, — так, словно впервые почувствовали необходимость в прикосновениях. А может, не словно? Может, до этого не понимали? Привыкли к рутине, друг другу, своим недоотношениям и последствиям такой жизни, а теперь пытаются прикинуть, как бы могла сложиться судьба, не стань они одним целым. Юнги подвел окончательные итоги у себя в голове. И каждый из полученных ответов сводился к единственно верному варианту. Тэхен. Ему. Нужен. Как воздух, еда, вода, сердце, кровь и мозг для того, чтобы жить, и больше, чем чертов ноутбук, машина, работа и… Юнги чуть не подумал, что Тэ ему дороже Чимина, но на самом деле они одинаково равны в его эмоционально-сенсуальной теореме. По всем граням и углам. «Мы не заложники матрицы судеб, Делай что должен, и будь что будет». С этого все началось. Этим все и закончится. — Поехали домой? — с нежностью и немного устало спрашивает Юнги, но Тэхен качает головой, всматриваясь вдаль. — Неа… — как и в тот вечер, но теперь уже мягче. По-другому. — Хочу на мандариновую плантацию. — Ты уверен? — Юнги внимательно оглядывает Кима с ног до головы, но не находит прежней сутулости и изможденности — только уверенный взгляд и успокаивающая «квадратная» улыбка. — Абсолютно, — Тэхен кладет ладонь на чужое плечо и нежно проводит большим пальцем по выступающей косточке. Мурашки обжигают чувствительную кожу сквозь ткань, отчего Юнги вздрагивает и молча кивает. Будто под гипнозом. — Езжайте вдвоем, — Чимин с Чонгуком понимают все без слов — сами такими были. — А мы поедем на скалы Чусан Чолли. — У твоего братца какая-то нездоровая любовь к скалам! — кивком головы указывая на Чимина, Чон получает в наказание громкий шлепок по пояснице. Садомазохизм в этой парочке прогрессирует. — «Давай повторим свидание в Осаке», — сказал он мне, а теперь шутки шутит! — И пока дело не дошло до драки, мы поехали, — Чонгук спешит к дороге и взмахом руки останавливает проезжающее мимо такси. Чимину ничего не остается, кроме как успокоиться и последовать за своим мужчиной. — Ага, только не пейте молочные коктейли и не прыгайте в воду, — отсалютовав, Юнги берет Тэхена за руку и переплетает пальцы. Впервые так. Искренне и смело. — До вечера. — Удачи! И обязательно отзвонитесь! — Вы тоже.

***

Сокджин летит на всех парах по адресу, который болью вырезался на подкорке сознания. В главное отделение полиции Тэгу. На улице сраный дождь и сильный ветер, но Джина сейчас не остановит даже цунами. Он практически врезается в дверь полицейского сторожевого поста и колотит кулаками, пока ему не открывают. — Пак Чанель! — выкрикивает Сокджин, забывая обо всем, что хотел сказать. Только имя заветом отпечаталось на языке. — Вы кто такой? — коренастый темноволосый полицейский предупреждающе касается пальцами дубинки на поясе. — Я… Ким Сокджин, — мужчина показывает свою «корочку» и молодой полицейский тут же добреет. — Чанель мой… друг, близкий друг… От него уже больше двух недель нет ответа! — Пак Чанель в командировке, — совершенно равнодушно (и дежурно) отвечает ему парень и уже собирается вернуться обратно в постовую, только вот Джин не отпускает. Хватает за руку, не отдавая себе отчета. — Где? В каком городе? — в ответ на раздраженный взгляд полицейского Сокджин сбавляет обороты и отступает. — Скажи, умоляю… — Не располагаю такой информацией. И не сказал бы в любом случае. Конфиденциально. Странно. И одновременно с этим подтверждает недавние слова Юнги. Чанель сейчас находится на особо опасном расследовании, и если он еще жив, значит, никто не должен быть оповещен. В том числе и его коллеги в Тэгу. Но есть одно «но». Смерть оперативника может держаться в секрете, если его личность тесно пересекается с мотивами убийцы. — Кто сейчас исполняет обязанности начальника? Могу я с ним увидеться? — Сокджин-щи, я не могу Вас пустить внутрь без разрешения. И официального заместителя нет. По делу «красный свет», — полицейский с опозданием «прикусывает себе язык». Нельзя ему было применять это понятие без разрешения, но теперь уже все равно… «Красный свет — состояние, когда оперуполномоченные и следователи города (-ов), в котором (-ых) произошло (-и) преступление (-я), в обязательном порядке должны избавиться от личных средств связи. Гриф «совершенно секретно» распространяется также и на подразделения». Теперь можно с полной уверенностью заявить, что Юнги был прав. И что ситуация его прошлого повторяется, но теперь уже для Чанеля. — Он может погибнуть… — дрожащим голосом произносит Сокджин и понимает, что прямо сейчас готов заплакать. — Да, может. Но такова наша служба. Отличный пример, как легко можно вывести из себя отчаявшегося человека, сказав абсолютную правду. — К черту ее! К черту все! — Сокджин со злости хватает молодого паренька за грудки, но тут же отпускает, понимая, что за такие выходки может пострадать его репутация. Да и ночь за решеткой не хочется провести, когда времени в обрез. — Скажи мне, где у вас здесь в Тэгу главное следственное управление! — Информацию Вы там не- — Просто. Скажи. Мне! — пылая яростью, Джин с трудом сдерживается, чтобы не накинуться на этого парня еще раз. — Пфф, ладно, — с раздражением закатив глаза, полицейский уходит в свою кабинку, а после возвращается с бумажкой, на которой корявым почерком написан нужный адрес. Новая цель — новые препятствия. Пять с лишним месяцев прошло после того случая в Тэгу, когда Сокджин, Юнги и Чанель поймали сына убийцы в клубе. Тогда расследование казалось сумасшедшим, непродуманным и невыполнимым, а мотивы Тэхена — самоубийственными, но теперь… когда Джин представляет себе, как страдает Чанель, ему становится понятным прежде недосягаемое. Он готов, если нужно, задействовать SWAT и целую армию, чтобы спасти возлюбленного. Но для этого нужно найти его.        В главном следственном управлении прямых ответов Сокджин не получает. Но жирную зацепку находит. Воспользовавшись связями, ему по секрету (и за деньги) рассказывают, что одним Тэгу не обошлось. Убийства только начались здесь, а дальше расследование расползлось по другим городам (примерный их список Джину вручили за дополнительную плату). Оказалось, что секретное дело было открыто и закрыто практически в один и тот же день, но на самом деле, оно до сих пор является действующим. Больше информации получить не удалось, и поэтому Сокджин решает продолжить поиски в следующем городе. Точнее, городах. Хапчхон. И полный отказ от разговоров на тему Пак Чанеля и расследования. Кванджу. Только намеки, но они оказываются полезными и дают понять, что двигаться нужно дальше. Йонам. Не бесплатный разговор с начальником местного полицейского участка приводит Сокджина к новым подробностям и открывает путь в следующий город, отличающийся от списка, который ему дали. Запутать хотели или просто надурить? Хэнам. Город встречает Джина ливнем и порывистым ветром. К тому же, везде его гонят прочь и угрожают посадить за решетку за дачу взятки. В общем и целом, все катится по звезде. Приходится ночевать в самом дешевом хостеле и плакать в подушку всю ночь, чтобы избавиться от раздирающих душу переживаний. Помогает плохо. Зато с наступлением утра звонит Юнги, не боясь, что с него сдерут дохуя бабла, и кричит в трубку, что дело Пак Чанеля закрыто в Вандо. И на месте зеленого значка — красный. Либо мертв, либо… Вандо. Когда Сокджин прибывает в маленький уезд провинции Чолла-Намдо ему кажется, что здесь он окончательно свихнется. Потому что проделать такой путь, чтобы на финише потерять все и в скрюченном состоянии рыдать у могилы, — это полное безумие. Он тупо не вынесет. Но надежда, которой до этого не было, сейчас почему-то обретает очертания — призраком сопровождает от вокзала до задворок здания следственного управления. Сокджин врывается внутрь «с ноги», без стыда и зазрения совести. Его тут же задерживают, скручивая руки — разница видна налицо. В других городах приветствие было не лучше, да и Джин сам провоцировал на грубость, но здесь, в Вандо, его готовы были судить и казнить на месте. Чрезвычайное положение наложило свои отпечатки. — Меня зовут Ким Сокджин, и я ищу Пак Чанеля! — громко выкрикивает Джин и пытается вырваться из захвата, но его тут же отпускают без каких-либо возражений. Двое, что держали нарушителя за руки, загадочно переглядываются и кивают друг другу. Тот, что повыше, снимает с пояса рацию и произносит то, что повергает Сокджина в шок. — Хан Кванбин на связи. Гражданин Ким Сокджин только что прибыл в отделение. Направить его по месту? Несколько секунд по ту сторону нет ответа, но вскоре на вопрос уверенно отвечают: — Да. — Вас понял. Конец связи. Глядя за разговором со стороны, Джин не может понять, что именно случилось и каков результат расследования. Поэтому спрашивает напрямую. — Он жив? Пак Чанель? — еще немного и Сокджин снова сорвется. Либо в слезы ударится, либо в ярость впадет. — Увидите сами, — мучительнее ответа, чем этот, не придумаешь. Но в нем та самая, сука, надежда, что привезут не на кладбище. И везут, слава богу, не туда. А в больницу.        В холле Сокджина встречает неизвестный мужчина в форменной одежде. На груди вышито Ли Бэксун. Его взрослое лицо испещрено мелкими шрамами и свежими ранами, а обе ладони обмотаны большим слоем бинтов. Остальное скрыто от глаз, но заметно по движениям — спина наверняка изранена. Бэксун не тянет с признанием. Раз уж этот мужчина, Ким Сокджин, каким-то образом нашел путь сюда, значит, он достоин знать одним из первых. — Доброе утро. 105 палата. Четвертый этаж. Чанель жив, но пока еще без сознания, — быстро отчеканив необходимую для восприятия информацию, Бэк отсылает вместе с Джином парочку своих ребят и выходит на улицу, чтобы выкурить несколько сигарет. «Вот он, значит, какой… этот легендарный Ким Сокджин». Врач у палаты пускает изможденного посетителя не сразу. Сначала, как и подобает лечащему доктору, капает на мозги, предупреждая, что ситуация психологически сложная… — Да можно мне пройти наконец?! — гаркает Сокджин, не выдержав педантичного тона, и врывается в палату под градом возражений. От увиденного тормоза срывает окончательно. Спотыкаясь о невидимые препятствия, Джин бросается к кровати Чанеля и склоняется над лежащим мужчиной, напряженно всматриваясь в его лицо. Небритый, бледный, с перемотанной головой и многочисленными ссадинами, он находится в глубоком покое на грани полного беспамятства. По словам врача, который заходит следом, невозмутимо продолжая ранее прерванную речь, Чанель перенес несколько операций и получил тяжелые психологичесие травмы, которые могут спровоцировать кому. Пока что отследить его состояние проблематично, но сознание не возвращается… — Неправда… — резко дернувшись в сторону врача, Сокджин останавливается на расстоянии вытянутой руки. — Я верю в него. Он очнется. Ради тех, кто ждет его здесь. Так что не говорите мне ничего и, прошу, оставьте наедине. С этими словами Джин отворачивается и уходит к постели; придвигает стул, без сил плюхается на него и берет Чанеля за руку, прижимая израненные пальцы к своим губам. Доктор молчит в ответ, всматриваясь в сутулую спину. Вздохнув, он покидает палату и просит двух полицейских не заходить, пока посетитель не выйдет сам. А он не выйдет. Ни за что. На полу будет спать, если нужно. Под вечер, когда уже приходится выводить Сокджина насильно, тот самый доктор сжаливается и находит свободную койку, предлагая Киму остаться. — Может, Чанель услышит Вас и очнется… — говорит док Джину и одним своим строгим взглядом просит полицейских отпустить измученного мужчину. — Нам нужно допросить его. — Допрашивайте, но сюда верните. Так и получается. Ли Бэксун интересуется (на допрос это не похоже), как Сокджин узнал о Вандо и обо всем остальном. Сам он догадывается, конечно, что без связей и денег не обошлось, но кимов рассказ оказывается намного более удивительным, чем Бэк предполагал. Пораженный силой воли и храбростью Сокджина, он отпускает его, напоследок протягивая согнутый пополам клочок бумаги. «Говорить вслух я об этом пока что не могу, но Чанель спас мне жизнь и совершил невозможное во время расследования. Однако он нарушил закон, поэтому будет разжалован. В Тэгу ему уже нашли замену. Прошу Вас, увезите его в Сеул и подыщите ему место в прокуратуре или где-нибудь еще, иначе этот герой себя угробит окончательно». — Так и сделаю, — шепчет Сокджин вслед, но Бэксуна уже и след простыл. Пора возвращаться в палату. . Юнги приехать не может, и поэтому звонит каждый день по пять раз. Нельзя оставить компанию, которую ему самому оставили. Сокджин ночует в больнице уже полторы недели, но состояние Чанеля не меняется. Остается только верить и звать его, держа за руку. В очередной раз прощаясь с Мином, Джин встает с кровати и делает короткую зарядку перед сном. В это время заходит врач, проверяет аппаратуру, записывает данные в карту, спрашивает о самочувствии и предлагает выйти на улицу. Заботится, одним словом. И если вначале Сокджина это бесило, то теперь даже нравится. Поблагодарив дока, он присаживается на кровать и восстанавливает дыхание после нагрузки; смотрит в кафельный пол, стирает капли пота со лба и тихо-претихо просит Высшие силы помочь. В Бога он не верит, но считает, что есть нечто неолицетворимое, способное прислушаться и спасти. Выдохнув, Джин встает и доходит до окна, открывая его на ночь, а после возвращается обратно, по пути выключая свет. Пора спать. Сокджин ложится на свою скрипучую койку и долго-долго смотрит на лицо Чанеля, освещенное мягким светом луны. На стены падают танцующие тени деревьев, а прохладный ветерок приятно вылизывает влажные волосы. И почему-то так одиноко становится на душе… Сердце ноет, тело слабеет, голова раскалывается, а глаза наливаются горячими слезами, стекающими по щекам на бледно-желтую подушку. Ноги сами ведут его к чужой кровати, где места только на полчеловека. Сокджин не заснет сегодня иначе, только так и не важно в удобной ли позе. Аккуратно убирая трубку и открывая одеяло, Джин ложится впритык к здоровому боку Чанеля и осторожно обнимает его поперек талии. Становится тепло и уютно, не так, как на холодной постели одному… Утыкаясь носом в горячую шею, Сокджин решает исповедаться. Он рассказывает обо всем. О своем недовольстве по поводу работы в Тэгу, о разговоре с родителями, о Юнами и сексе с ней, о том, что наконец-то понял, кто ему нужен. А в конце он ставит точку, признаваясь в любви. Впервые. И никак не ожидает, что ему ответят хриплое… — Сокджин… . Ночью в 105 палате «празднуют» новое рождение. Дежурные врачи, собравшиеся в полукруг, и радостный Сокджин, держащий очнувшегося Чанеля за руку. Все плохое позади. Никаких психозов после пробуждения нет. Говорит Пак все еще невнятно и отвечает на вопросы с запозданием, но док обещает, что скоро все придет в норму. Одно «но» — операция на правом ухе не помогла восстановить слух, но зато предотвратила осложнения, которые могли отразиться на головном мозге. Поблагодарив Джина за терпение и бесценную помощь в уходе за лежачим больным, врачи расходятся, оставляя мужчин наедине. На часах полночь, сон еще никто не отменял. Если, конечно, заснуть удастся. Они снова вместе, в одной кровати, вплотную друг к другу, оба в слезах. — Я вернулся к тебе… — шепчет Чанель в родные губы и целует после, взрываясь от нежности. Как сильно он скучал по Сокджину — не описать никакими словами. Впрочем, есть одни, которые близки к идеалу. — Я люблю тебя, — произносят в унисон, глядя друг другу в глаза после поцелуя. — И что, не пойдешь к доктору, чтобы провериться на свою ненормальность? — Нет… — вплетаясь пальцами в кудрявые волосы, Сокджин всматривается в любимое лицо. Наконец-то он может видеть его воочию, а не в своих фантазиях. — Потому что я абсолютно нормальный. — Теперь… а не тогда, когда переспал с Юнами, да? — совершенно спокойно спрашивает Чанель, не показывая свою ревность. А она есть, и сильная. — Ты слышал? — растерянно отводя взгляд, Джин боится последствий своей искренности; прямо сейчас вся их идиллия может разрушиться. — Я очнулся раньше, чем ты закончил. — Прости… пожалуйста, прости, — умоляет Сокджин, прижимаясь к чужой груди. Пальцы с отчаянием сжимают больничную одежду, причиняя легкую боль. — Мне было так одиноко, что… боже… я совершил ошибку. — Проехали, — Чанель с трудом перехватывает Джина за руки и заставляет посмотреть на себя. — Я прощаю тебя… Ты проделал такой путь ради меня и даже в любви признался — разрази меня гром, если это не самый поворотный поворот в наших отношениях. — Спасибо… — с благодарностью улыбнувшись, Сокджин коротко целует в губы и ласково проводит кончиком носа по щеке, — этого больше не повторится. — Рад слышать. Кстати, я сейчас усну. Лекарство действует, — пытаясь повернуться, Чанель шипит от боли в зашитом боку. Не хватало им еще открывшегося кровотечения. — Попытка неудачная. — Не ворочайся. Я буду обнимать тебя всю ночь… — Ладно, только… я, кгм, грязный. Может, тебе лучше поспать на своей- — Я десять дней менял тебе пеленки и мыл, а еще у меня заложен нос, и я нихера не чувствую, так что забей, — укладывая голову на вздымающуся грудь, Сокджин хлюпает носом и трется щекой о горячую кожу. Уютнее не бывает. — Спасибо… огромное… словами не выразить, как я люблю тебя. Я мог погибнуть, но не позволял себе сдаваться ради тебя, Юнги, Чимина… даже Чонгука. — Даже? — усмехается Джин, вспоминая злую мордочку Чонгука. — Ревнует он много, — тихо-тихо, сквозь заволакивающий сон произносит Чанель и напоследок сжимает прохладную ладонь Сокджина в своей — сухой и теплой. — Все с ним будет хорошо, — слыша тихое сопение, Джин наконец-то прикрывает глаза и расслабленно выдыхает. — Спокойной ночи. — И тебе сладких снов… — раздается после, знаменуя окончание страданий и наступление новой жизни. . Наутро док пробуждает Сокджина первым. Рассказывает об уходе за больным, теперь уже находящимся в сознании, а еще о том, что скоро придет господин Ли Бэксун. Слава богу, доктор ничего не говорит о том, что увидел сегодня утром. Двое мужчин, лежащих в одной постели — такое себе зрелище. Да и запашок… К обеду Бэк появляется в палате с пакетом фруктов и банкой куриного супа, нахваливая при этом свою домохозяйку-жену. «Такого бульона ты еще не пробовал!», — а пока Чанель пробует, Джин берет рецепт на заметку. Впрочем, хорошее заканчивается быстро. Поступает распоряжение из Сеула. Бэксуну приходится рассказать про отставку, а точнее, про понижение, и про то, что в Тэгу теперь новый начальник. К счастью, не какой-то проходимец, а Хеджин, которому Чанель и хотел оставить участок в будущем. — То есть, ты в любом случае собирался переводиться в Сеул? — Да… Но на должность шефа меня уже не возьмут. А быть рядовым полицейским… не, не хочу. — И куда теперь? — спрашивает Бэк озадаченно. Вариантов, на самом деле, много, но все ли они правильные? — Ко мне, — уверенно отвечает Сокджин, обращая внимание двух мужчин на себя. Бэк, вспоминая свою записку, улыбается. — К тебе? Разве может человек, нарушивший закон, работать в прокуратуре? — Ну, Юнги же как-то работает. А он совершил столько… кгм, прошу прощения, — обращаясь к Бэксуну, Джин быстренько поправляется. — Прошлое в прошлом, важнее настоящее. Юнги превосходный и одаренный прокурор, таких еще поискать надо. — Не сомневаюсь, — кивает Ли, скрывая за легкой улыбкой свое удивление. — В общем, Пак Чанель, говорю тебе официально — у меня пустует место в отделе дознания, поэтому я готов принять тебя на место следователя. Ну что, согласен? Шокированный новостью, Пак замолкает на мгновение, обдумывая сказанное. Работа следователя в команде с любимым человеком и старым другом, возможность видеть булочку-Чимина каждую неделю… Разве не лучший исход? Квартира тоже имеется, хоть и чужая, но платить за нее вдвоем — намного легче. А что его держит в Тэгу, кроме работы и обязательств, которых теперь нет? Ничего, в принципе. Значит, ответ очевиден. — Я не против, — машинально пожав плечами, Чанель шипит от боли и хватается за шов на боку. — С таким начальником… я согласен на все! Кокетливо подмигнув Сокджину, Чанель получает в ответ воздушный поцелуй, и все трое начинают смеяться, заполняя комнату положительной энергией. Все ужасное позади, а теперь нужно двигаться вперед.        И через месяц с лишним, когда все раны зализаны, мебель продана, вещи собраны и выборы сделаны, двое будут стоять на вокзале в Тэгу, провожая взглядом последние дни в мятежном городе.

— Зря ты все-таки тот диван продал… у меня в зале только кресла. — Брось… на нем еще Тутанхамон кости отлеживал, зачем он тебе? Новый купим. — Впрочем… зачем нам диван, когда есть кровать? — И пол. — Я и у стены могу. — Мы все еще про обстановку в гостиной говорим? — Хахаха, можно это и так назвать. — Извращенец. — Не спорю.

***

Одна из самых огромных по площади мандариновых плантаций находилась на окраине Согвипхо, и ехать туда после полудня — не лучшая идея. Но Тэхен уверяет в обратном и собирается задержаться подольше. Ночь, аромат мандаринов, нетронутая цивилизацией природа, безбрежные цветочные поля… романтика, одним словом. Им обоим в жизни не хватает сказки, когда можно забыть обо всех проблемах и с головой окунуться в чудо. До самой южной части Согвипхо они доезжают за два с половиной часа (могли бы быстрее, но пришлось добираться обходными путями из-за дорожных работ). Тем не менее, Юнги даже не выражает недовольства, всю дорогу сжимая тэхенову руку в своей. Изменения налицо — Шуга больше не дышит, лежа под обломками, когда на горизонте появляется машина скорой помощи; спасать больше некого, теперь осталось только похоронить и самому стать «защитником». Иронично, не правда ли? Юнги тщательно продумал стратегию уничтожения своего собственного «я»: короткие диалоги перед зеркалом, больше прикосновений к Тэхену, выполнение действий, не свойственных Шуге от слова совсем, и категоричное отрицание прошлого, в котором ему нужен был кто-то сильный, но рядом не оказалось никого. Научиться жить так, чтобы наконец-то обрести веру в сломленного мятноволосого Мин Юнги — вот главная цель, к которой требовалось стремиться. Но Юнги не успел осуществить задуманное — Тэхен обрушился на него с такой силой, что система защиты не выдержала, выдавая ошибку за ошибкой. А после… когда «защитник» понадобился уже не ему самому, а Тэхену, пришлось действовать без поддержки. Неужели один единственный человек может вот так вот взять и разрушить все, что казалось несокрушимым? Неужели один единственный человек способен заставить поверить в себя? Тщательно продуманная стратегия так и не понадобилась. А ведь Юнги все извилины стер, размышляя о ней. Забыв, что раненое сердце — его всеведущий компас. — Ты чего улыбаешься? — спрашивает Тэхен, когда они наконец-то выходят из душного салона такси. От жары даже кондиционер не спасает. Юнги нехотя отпускает теплую ладонь, решая не смущать консервативных посетителей, и, щурясь от солнца, всматривается в безоблачную даль. — Я… счастлив, — получается неуверенно и больше похоже на вопрос, чем на утверждение, поэтому Тэхен решительно отвечает: — Если нет, то я сделаю тебя счастливым.        Этот день они запомнят навсегда. Три часа под палящим солнцем, которое не раздражало, а даже напротив — прижигало кровоточащие раны и стирало застаревшие рубцы; мандариновый рай и глубокий смех Тэхена, играющего с Юнги в прятки — если поймаешь, целуй! Шум листвы и жаркие объятия, пока никто не видит, насквозь пропотевшие футболки и горечь цитрусовой цедры на языке. Как дети, играющие во взрослые игры. Снова. Неужели это то самое «истинное», которое должно было быть с самого начала — без ноутбука в обнимку, без сухих диалогов и тупого раскаяния в одиночестве. Просто открыть друг другу свое настоящее/прошлое/будущее и рассказать обо всем, что скрыто. Чимину о шприцах в ведре, Чанелю о том разговоре с Джином, а Тэхену… Ему самое главное. Давно пора. Вечером, когда облака застилают ранее безоблачное небо, Юнги с Тэхеном находят безлюдную поляну, усеянную сиреневыми цветами. Чуть поодаль — заросли высокой травы, девственный перелесок дикорастущих деревьев и спуск к каменному обрыву. Юнги спиной падает в объятия высокой травы, пытаясь укрыться от всего мира. И в эту свою обитель он пускает только одного человека. Тэхен нависает над ним, закрывая собой облачное небо и кружащих к дождю птиц. Так происходит и в жизни: в моменты, когда уже хочется сдаться, он всегда приходит на помощь и укрывает в свои заботливые объятия. Теперь пришло время поменяться ролями. Мир переворачивается с ног на голову, когда Тэхен вдруг оказывается снизу. — Знаешь… — Юнги умело седлает чужие бедра и выглядит великолепно на фоне сине-серого неба — как произведение искусства. — Я редкостный идиот. Тэхен смеется открыто, не сумев сдержаться. Ох уж этот хен… — Тоже мне новость, — кокетливо пожав плечами, он тянет Юнги к себе, обнимает за шею, целует в губы. — Но я все равно люблю тебя. Тэхен говорит об этом так часто, что можно было привыкнуть. Однако сейчас, в отсутствие Шуги, когда Юнги слышит эти слова, ему становится нестерпимо больно. Не за себя. А за него. За любящего всем сердцем человека, пронзающего искренним взглядом, словно тысячью мелких иголок. Попадает прямо в глаза, заставляя их слезиться (и хотя это всего лишь аллергия на цветочную пыльцу — плевать). Плакать? — нет, Юнги не плачет. Теперь он знает, что можно обойтись без слез. Без Шуги и без сожалений перед своим мятноволосым отражением. — Я люблю тебя… Тэхен не верит своим ушам, но больше — глазам. Юнги не сомневается в сказанном, он максимально расслаблен и уверен в себе. А еще он целуется сегодня потрясающе настойчиво и страстно, впиваясь губами в самую душу. И вместо ответа на признание получает слезы, смех, отзывчивые руки и тихие стоны, спрятанные в изгибе шеи. Солнце окончательно скрывается за тучами, и ветер поднимается такой, что без одежды становится зябко, но Тэхен прижимает к себе так крепко и отчаянно, что мерзнуть не приходится. Оба понимают, что сейчас не время и не место для слияния душ, но остановить единение не может даже накрапывающий дождь и отсутствие гигиены. Педантичность Юнги уходит на второй, а то и на третий план, когда Тэхен снова оказывается сверху и толкается между его плотно сведенных бедер. От удовольствия он запрокидывает голову и ловит губами теплые капли летнего дождя. Юнги не может налюбоваться своим мужчиной и наслаждается каждым мгновением — пьет секунды медленно, как хорошее выдержанное вино. Они пропитываются ароматами влажной земли, полевыми цветами и лесным мускусом, который едва смывается с кожи. У Тэхена все колени в грязи, у Юнги саднит спину от трения о траву, но этот ураган посреди поля уже не остановить. Как и неожиданное для Мина проникновение, заставившее завыть и сгрести влажную землю в кулак, чтобы после застонать от удовольствия. Юнги трясет и ломает окончательно, когда Тэхен с трудом толкается в него благодаря скудной смазке на презервативе. Так больно, что хочется кричать «Прекрати!», но вопреки всему из горла вырываются стоны. Стоило бы задуматься о том, что им делать потом — в портфеле даже влажных салфеток нет — но в голове становится пусто и так легко, когда давление на простату усиливается… Юнги больше не думает ни о чем, подстраиваясь под ритм, нажимая пятками на тэхеновы влажные ягодицы (и постоянно соскальзывая), призывая двигаться еще быстрее. И плевать уже на боль, которая накатывает волнами, заставляя скулить, плевать на землю, слоями пристающую к потному телу, плевать на все, что не связано с Тэхеном. Он заслуживает этого и даже больше. Любви. И Юнги ее дарит, признаваясь на пике удовольствия еще раз, пока Тэхен изливается внутри него… Грязные и измотанные они обнимают друг друга, обваливая в земле, как в муке, и попадают под сильный ливень, смывающий с их душ накопившуюся скверну. — Почему… — спрашивает Тэхен у Юнги, укрывая собой от дождя, колотящего по спине. — Почему ты решил признаться? — Потому что я давно должен был это сделать. — Значит, Шуга… — Да. Теперь мы слились без остатка. Мин Юнги. И больше никаких предрассудков. — Никаких… Этот день они запомнят навсегда. Душ под безжалостным дождем, цветочную пыльцу вместо душистого мыла, насквозь мокрую одежду, неприятно липнущую к телу, дорогу домой в практически пустом автобусе и еще километр пешего пути до жилого района. Дома никого не будет. Чимин и Чонгук наверняка сейчас трахаются где-нибудь под склоном или в пещере — Юнги видел, как Чон готовился, что-то там вычитывал в интернете, на карте искал — нашел, по всей видимости. Но так даже лучше. Потому что день не окончен, а у Тэхена вдруг наступает «время экспериментов». Его даже усталость не останавливает перед любопытством и желанием ощутить себя на месте Юнги. Впрочем, до кровати они так и не доберутся, засыпая в просторной ванне после секса с неожиданной сменой ролей. Счастливые и разомлевшие, они пока еще не представляют, как охуенно скажется на их косточках сон в неподходящем месте. . — Бляяяя… — Сука… как же болит… все! Чимин и Чонгук возвращаются под утро, и судя по их удовлетворенным мордам — секс в пещере состоялся удачно. Что не скажешь о Юнги и Тэхене. Оба вылезают из ванной комнаты на втором этаже в боевом раскрасе — расцарапанные и перекошенные, словно всю ночь они провели в загоне с тиграми. Чимин бежит к брату на помощь, понимая, что иначе хен не до кровати доберется, а до первого этажа… упав через перила на втором. Чонгуку же достается Тэхен, который будет отмахиваться до последнего (боится, что Юнги приревнует или что?), но в итоге споткнется о палас и красиво растянется на полу. На вопрос Чимина, что вчера, блять, произошло, никто ответа не даст. Потом, все потом, когда спина и задница перестанут болеть, напоминая о себе при каждом шаге. Таким образом, последний день отдыха превращается в уход за двумя больными идиотами. Чимин с Чонгуком, в принципе, никуда не собирались, но можно было бы сходить на экскурсию или в зоопарк, если бы не эти двое. Не оставишь же их — вдруг подерутся! А как еще трактовать такие ссадины? Хотя в ванной они оказались вместе… Что-то не складывалось, и Чимин чуть извилины себе не поломал, пока Юнги молчал. Ближе к полудню только разговорился и признался в том, что… признался. В общем-то, он не только об этом рассказал. Обо всем. В планы Юнги не входило шокировать Чимина, но так уж получилось, поэтому… кгм… «прости». В планы Чимина не входило прощать Юнги (и Чанеля) после всего того, что он услышал, но Чонгук думал по-другому и помог понять старшего брата. Можно даже сказать, что они разобрались на троих, пока Тэхен в это время молчал в тряпочку, попивая остывший зеленый чай. Вмешиваться не хотелось. Вечер последнего дня оказывается не таким радужным и веселым, каким они его представляли в своих мечтах, но… так даже лучше. Маски сняты, правда раскрыта (впрочем, про пропажу Чанеля Юнги не рассказывает, но обещает себе, что если ситуация примет серьезные обороты, то Чимину он признается) — никаких долгов и обязательств. Жить проще, дышать легче. — Разве не повод, чтобы выпить? — Чонгук объединяет, словно нить, а Тэхен завязывает узелки, поддерживая. Оба ждут, пока братья обнимут друг друга и кивнут в знак согласия. Знают, что именно так и будет — а как иначе? Дождливой ночью, пьяные и промокшие, они каким-то чудом зажгут в саду бенгальские огоньки и вместе встретят розовый закат, обещая, что каждый следующий день будет лучше. . Поездка домой снова превращается в полный пиздец. Но не для Чимина и Тэхена, как ни странно. А для Чонгука, который ночью перепил шампанского. Юнги держит его за волосы в туалете, пока того элегантно полощет во все стороны, — таким образом, Мин отдает свой долг за ту ночь в Чеджу. К тому же, Чимину лучше не двигаться и сидеть смирно, чтобы не пришлось и его потом откачивать. Сеул встречает мужчин так же, как и всегда — кучей народа и выхлопными газами большого города. Здесь, конечно, не так критично, как в Шанхае, например, но разница между Чеджу чувствуется огромная. Не зря говорят, что дома и стены греют. Потому что только в любимой квартире у Чонгука прекращается та ебанистика, которая с ним происходила всю дорогу. Температура спадает, головокружение проходит, рвотные позывы прекращаются. И хотя до этого Чимин требовал поехать в больницу (после отравления он переосмыслил свое отношение к здравоохранению), сейчас, когда состояние нормализовалось, можно было выдохнуть. Обычное алкогольное отравление. Чонгуку даже кефир опасно, блин, пить с его-то непереносимостью. Удостоверившись, что с Чоном все хорошо, Юнги с Тэхеном прощаются, обещая приехать позже — на день рождения Чонгука, после которого ему нужно будет уезжать в армию. Такое себе поздравление, но ничего не поделаешь — служба зовет. Отпуск оканчивается на неопределенной ноте, но композиция всем нравится.                                           flashforward. Чимин с замиранием сердца провожает уходящие поезда, ожидая один единственный, который опаздывает. Юнги рядом с ним заметно взволнован — грызет ногти, отстукивает сбивчивый ритм каблуком офисных ботинок, достает и убирает пачку сигарет. Они мятные, а мяту Чимин не любит, как и никотин. Тэхен тоже хотел приехать, но не смог — ох уж эти лаборантские дела в гребаное воскресенье (доплаты, кстати, не будет, потому что жизнь — это череда безвозмездных пиздюлей, за которые ты еще и «спасибо» должен сказать). Встречать кого бы то ни было на вокзале — это сложно из-за огромного количества снующих людей, но когда те, кого вы ждете, — это высоченный мужик с густой копной кудрявых волос и вечно возмущенный начальник в красной кепке — уровень сложности снижается. Теперь Юнги не стесняется показывать свои настоящие живые эмоции. Шуга растворился в нем пропорционально и никак не влияет на жизнь «вне работы». У Чанеля то же самое. Братья облепляют Чана с обеих сторон и обнимают так, словно не видели десять лет. Хотя по ощущениям именно столько и прошло. Даже смоляные волосы местами поседели. Чанель принимает родных людей так, как ему давно хотелось — открыто и со слезами. Ну вот, режим плаксы снова включается. Пока Чимин виснет на своем названном брате, ругая его за то, что он скрывал правду, наблюдающему со стороны Джину тоже достается крепкое объятие от Юнги. — Спасибо, что нашел и спас его. Да. Именно за этим Сокджин и поехал по городам: чтобы найти и спасти, а если надо — с того света поднять или отправиться вслед. Выход в любом случае один и тот же — вместе до конца. — Что врачи в Тэгу сказали? — обеспокоенно спрашивает Чимин, когда Чанель предлагает продолжить воссоединение в другом месте. На них и так уже все пялятся. — Сказали в Сеуле спросить, — отчушивается Пак-старший, хотя на самом деле ему четко дали понять, что надежд на восстановление слуха можно не питать. — А если серьезно? А если серьезно, то смысла в слуховом аппарате нет никакого. Если уж операция не помогла, значит, бессмысленно продолжать борьбу. Повреждения неисправимы. Ситуация сложная, даже супер опытные врачи пожали плечами, а отдавать себя в руки экспериментаторов, как Чонгук когда-то, — нет желания и резона. Можно жить и так. Это даже инвалидностью не считается. Так что все в порядке. — Не волнуйся, плюшечка моя, я справлюсь со всеми трудностями, — обнимая нахмуренного Чимина за плечи, Чанель заставляет его улыбнуться. — Чонгук бы тебя убил сейчас. — Но его здесь нет. — Зато здесь есть я, — Сокджин встревает между ними во всех смыслах этого слова: втискивается посередине и обнимает Чанеля за талию. — Оооо, все ясно, — Чимин понимающе кивает, замечая очевидную разницу между Джин-хеном «до» и Джин-хеном «после». Наверное, тоже признались друг другу. И стали по-настоящему счастливы. Да, им еще предстоит столкнуться со сложностями, как и многим другим, но справляться с трудностями вдвоем — намного легче, чем в одиночку. flashforward end.        «Все, что у нас есть, — это жизнь от мгновения к мгновению. Ничего другого не будет. Согласись с этим, и прекратится вечная борьба».