История одной принцессы

– Опять ты в своей дебильной, розовой рубашке? – по-другому этот человек и не мог начать разговор, ибо обязательное условие любой за день встречи Чон Хосока и Джина – оскорбление первым второго, как нельзя громче и особенно в людном месте, как, например, и сейчас – столовой. Зато Чон, несмотря на свой достаточно специфический характер и юмор, всегда был щедр и никогда не являлся без подноса с чем-то съестным ко всегда голодному парню, который поначалу брезгал есть что-либо дешевле крупного такого куска мяса с плечо самого Джина – излишняя придирчивость и избалованность — но с течением времени и часов работы без единой крупицы риса он был готов кинуться на любого, вооружившись лишь ручкой и минимальными требованиями, которые ограничились бы и жареным тараканом, хотя, казалось, ему сошел бы и живой, а не нашлось бы и такового, Джин без раздумий прыгнул бы в постель начальницы за обычную шаурму, даже не подозревая, что это такое. И сегодняшний день не был исключением, потому голодные глаза парня просверливали даже уже знакомую нам книгу, что полностью скрывала его маленькое лицо. Посему Хосок, ослепнув от жадного взора и жажды, только войдя в столовую, метнулся прикупить хоть чего-то и желательно быстроприготовляемого для отвлечения Джина, чтобы тот не отгрыз что-нибудь Чону за беседой. Хосок, забрав поднос с недорогим и, к счастью, растворившимся в мгновение супом, поторопился к столику, что ослеплял всех сюда входящих не только светом голодных зенок Джина, но и еще убогим цветом его одежды. Чон упал на стул напротив Джина и преподнес ему дар в виде так и испускающей аромат еды. – Хочу заметить, – Джин отложил книгу на стул подле себя и буквально засиял, радуясь то ли появлению своего знакомого, то ли просто аппетитного супа, и вполне спокойно начал беседу, принимая издёвки уже за привычные шутки, – что вчера она была коралловая, а сегодня детско-розовая, – осведомил парень и для усугубления ситуации показательно надменным движением левой руки поправил очки, приподняв их на переносице повыше, а указательный палец правой поднял вверх, состраивая лицо поумнее. Хосок пустым взглядом, а как называл его Джин, тупым, попялил на девчонку-переростка, на соответствующее ей по возрасту наивное лицо с по-детски большими глазами и оттенками небольшой имбецильности, выраженной их закатыванием, на явно маловатую в плечах рубаху, но свисающую во всех остальных местах и, взяв в обе руки поднос, встал из-за стола с лицом, полным недовольства. – Я ему тут жрать ношу, а он хочет быть умнее меня, хуясе, – обиженно затараторил парень, так посредственно изображая обиду, что для полноты картины ему не хватало потопать, но, вырезав этакую нелепость из своей импровизации, он нагнулся к подносу ухом и, прищурив глаза и зависнув там и время от времени кивая, снова обратился к Джину, что уже начал скучать по отобранному супцу и мысленно тянулся к подносу своими руками, словно младенец, стоит ему увидеть леденец. – Слышал, что он сказал? – все также «разобиженно» и с нотками возмущения почти прокричал Хосок. – Кисс, хасибсё, май жоп, я не полезу тебе в рот, – истерично проговорил он наименее подходящим супу голосом и хмыкнул, хватаясь за палочки и намереваясь трапезничать вместо Джина, но остановился, когда лапша была уже у самых губ, а голодающий успел пустить густую слюну на свою уже не идеально детско-розовую рубаху и помахать долгожданному супу, что наполнит чужой желудок. – Так-то, – подытожил Чон, уже кладя поднос вновь перед Джином и седлая стул, а Джин, всю планету Сожрин, просто принялся уплетать суп, пока их вновь не разлучили обстоятельства, выраженные в руках Хосока. – В следующий раз я этот твой палец в жопу засуну, умник, блядь, – всё не отходил Хосок, хотя это просто была новая тема для стёба, а в случае Хосока просто темой для беседы, но, что бы это ни было, Джину эта идея однозначно нравилась, ведь в какой-то степени для него забава с пальцами – привычное дело, и даже сразу с тройкой он обращался мастерски, а вот с ровными, почти идеальными и худощавыми пальцами Хосока, о которых ненасытный зад Джина даже и не мечтал, все было бы в новинку. Да на самом деле с любым парнем Джину было бы в новинку, ведь тот никак не мог ни с кем познакомиться, а уж тем более почувствовать чьи-то пальцы в себе или хотя бы на себе даже в качестве маломальских объятий. Все двадцать три года Джин был одинок, и понемногу его совершенная крепость по защите мыльного пузыря разваливалась в арифметической прогрессии при виде абсолютно любого парня, а теперь, когда он узнал, что кто-то написал о нём целую биографию, мысли Джина стали все чаще приобретать пошлую направленность. Кто-то покрывал стеклянный куб трещинами, словно неистово скребясь изнутри и издавая стоны в изолированной клетке, истончал шелк, без жалости разрывая мягкие волокна резкими рывками сильных рук, усиленно дул на еще ледяной шар, чтобы отогреть своим жарким дыханием и следом намеренно лопнуть. А все это был сам Джин, что перебирал в голове размытые временем и возрастом образы лиц одногруппников детского сада, пытаясь отыскать того самого, что взял псевдоним The True Prince и издал пусть и детскую сказку, но специально для Джина, который все еще надеялся, что этот анонимный автор есть его первая любовь – Хёнчоль. Его лицо было единственно сохранившимся на пыльной, забытой полке, на которую не заглядывали, словно, столетиями, где затерялась, казалось, самая масштабная, в бархатной винного цвета обложке книга, которая была украшена пылью, словно кристаллами, говорящими о влиятельности ее знаний. Вот только весь ее корешок был полностью изорван, отчего большую половину страниц в памяти Джина время вырвало ветром, обжигая их в полете ледяными, никого не щадящими порывами, срезая, будто лезвиями, долго, но уверенно по букве, день за днём избавляя голову Джина от назойливых строк. Даже стена, на которой располагалась массивная деревянная полка, с кучей, казалось, ненужных ответвлений, как рога уже пожилого, но все такого же гордого своим кустистым убором животного, была потрёпана и прогнута под весом этой полки, что, казалось, и рухнула бы, если бы не самоуничтожение бархатного и изжелтевшего от влажности пролитых мальчиком слез в детстве добровольца. А процесс этот был необходим – избежать прорвы накатывающихся отголосков давно нечитабельных записок от детских рук, что парень так усердно пытался забыть, поместить в самый дальний угол и не касаться. Так и было: Джин, выпустившись из садика той зимой, что свела его с Хёнчолем, также и разлучила. Больше никогда Джин не видел Хёнчоля, да и не хотел. Первое время парень продолжал наведываться в сад, так как в его жизни ничего, в общем, и не произошло. Но не у Джина. Слова Хёнчоля его ранили и продолжали резать, даже если и не имели отношения к мальчику. Сам голос парня выворачивал все чувства Джина наизнанку и без разбору: ненависть, привязанность, отвращение, любовь. Джин был полон чувств к этому человеку, что изливались бурным водопадом просто при виде Хёнчоля. И был лишь один способ избавления от них – перекрыть источник, изолировать исток да даже просто построить дамбу в виде игнорирования. И тогда Джин перестал замечать Хёнчоля, блеск его всё такой же неотразимой незабудки у запутанной спирали безызъянного уха, эти нелепые курчавые волосы, чудесным образом сложенные в угольные локоны, так полюбившийся Джину алый кармашек, который, казалось, всё еще скрывал некую загадку, его лицо с этими необычайно очаровательными глазами причудливой формы, словно натянутые невидимыми верёвочками, устремленными в небеса. Он пренебрегал всем, даже конверсами, что зачастую под управлением ног парня останавливались напротив, а их обладатель присаживался на корточки и заглядывал Джину прямо в душу. Вот только к этому времени Хёнчоль растворился для мальчика, и все его слова также подавлялись звоном тишины. Единственное, что мальчик все ещё грезил узреть, – несовершенство челюсти в биологической терминологии, но идеал красоты Джина – ямочки. Но этого так и не произошло: однажды Хёнчоль просто не пришел, чего Джин, естественно, даже и не знал. Он уже давно оказался один на один со своим альтер-эго – Джи – теперь уже единственной своей подругой. Весной мальчик пошел в школу, оставив на желтых страницах и её, одновременно начиная заставлять эту ужасную историю своей жизни новыми книгами, каждодневно наполняя их всё большим количеством страниц и ярчайшими иллюстрациями. И с каждым новым этапом жизни пространства на полке оставалось всё меньше, но страницы с образом Хёнчоля всё не терялись, а из-за этой книги ещё и освежились, приобрели когда-то иссохшие цвета, построили образ парня. Вот только сегодня мозг Джина уже не тот, и ему было просто необходимо выбросить все элементы одежды, но не фартук, не забывая укоротить его снизу, верх полностью сорвать, оголяя мышцы живота и прикрывая лишь пах, оставляя загадку для фантазии. Да и фантазия, не медля, тут же оживила Хёнчоля, усадив его прямо напротив и не без помощи памяти одарила голосом. – Не съешь эту сосиску для меня? – максимально сексуально проставляя весомые паузы меж мелодии неслышимого столько лет любимого голоса, почти прошептал Хёнчоль, указывая на словно по заказу затерянную в джунглях лапши сосиску. Джин обомлел и лишь округлившимися глазами разглядывал каждый кусочек желаемого Хёнчоля. – Ничего без меня ты не научился делать, – последовала следующая фраза, отчего этот образ казался ещё реальнее из-за правдивости его слов. Но процесс по удивлению Джина только начинался, так Хёнчоль, поднимаясь со стула, потянулся рукой к палочкам, нависая над столом оголенной грудью. Погрузив их в миску и несколькими оборотами создав небольшую воронку, он всё же ухватил сосиску, уже запутавшуюся в обилии лапши, и медленно, но не соблюдая никакой аккуратности поднёс к губам Джина. Бульон стекал по длинной лапше, а следом и устремлялся на недешевые брюки парня, что всё сидел и разглядывал свой предмет обожания – крупные, асимметричные, но всё такие же любимые ямочки так близко расположенного улыбающегося лица. – Не вздумай жевать, – всё также нежно, словно это не приказ, оповестил Хёнчоль, начиная водить влажной сосиской по губам Джина, которые он распахнул с видимым удовольствием, дабы скорее дать убежище аппетитной и горячей сосиске. А вот Хёнчоль хотел игры. Он не был готов закончить всё так быстро, поэтому, не погружая сосиску и на половину, он мгновенно вынимал её, словно дразня хищника лакомой и ещё живой добычей, за которую стоило бороться. Джин подхватил правила забавы и, спрятав зубы за округлившимися губами, покорно соблюдал их, чтобы в конце за непрекословное послушание получить заслуженную награду в полной мере. От темпа, задаваемого умелыми руками Хёнчоля, сосиска выскальзывала из палочек, а вся лапша давно свисала с сухощавых ляжек Джина. И вот долгожданная удача свершилась – пустые палочки и выжидающее лицо Хёнчоля. Рот был полностью заполнен, а продолговатое тело настойчиво упиралось в заднюю стенку зева, подперев язычок к небу, что дарило какие-то небывалые чувства восторга и предвкушения. Глаза заслезились мгновенно, а желудок был готов излить чистейшую кислоту ко рту, только бы растворить инородное тело. Вот только Джину пришлось подавить всё свои рвотные рефлексы, желание разжевать или укусить, не дать никаких полномочий зубам на хоть какое-то прикосновение, отдавая приказы лишь гладкому языку, что проходил, казалось, по всему периметру продолговатого тела и буквально расслаивал его нежную кожицу своими изощренными манипуляциями. – Я их в зад начальнице засуну, если ты сейчас блеванешь, – Хосок прервал сцену, так и не дошедшую до пика, появился за спиной растворившегося в экстазе ощущений Хёнчоля. Джин, осознавая всю ситуацию, перекусил сосиску пополам, но всё равно подавился, попутно прикрывая рот рукой, чтоб прокашляться, но не вывернуть все содержимое наружу. – Да что с тобой? – привстав, Хосок похлопал друга по спине, отчего тому стало только хуже, и он закашлялся в разы звучнее. – Окей, я лучше за салфетками, – выдал Чон еще более обнадеживающую поддержку и убежал за бесполезными вещами, так как Джин, хоть и через силу, но протиснул неизмельченные куски еды через узкую глотку такой же узкой шеи. Парень даже слегка искривился, почувствовав, как где-то внутри встал ком то ли образованный только что проглоченным предметом вожделения, то ли это сердце сжалось от стыда за свои же грязные мысли и действия одновременно. Чтобы отбросить одну из причин, Джин подхватил в обе руки миску супа и, уже совершенно не заботясь о и так измазанной одежде, что была украшена целым полем уже впитавшихся капель, начал звучно пить крупными глотками, отчего кадык по шее так и забегал, словно помогая своими импульсами протолкнуть ком. Осушив фарфоровую тарелку и обнаружив заляпанными не только рубашку и брюки, на которых к тому же красовалась лапша, но и все свое лицо, Джин с радостью принял салфетки от вернувшегося Хосока. – Спасибо, – сухо отблагодарил он и принялся втирать жирный бульон глубже в волокна теперь уже вряд ли дорогих, особенно по виду, брюк, сбрасывая с них лапшу. Рубахе повезло больше, правда, из-за ее великоватого размера суп оказался за шиворотом, и Джин чувствовал, как тот все еще потихоньку спускался все ниже по груди, оставляя за собой холодные отвратительные дорожки, с которыми парень даже и не знал, что делать. От бессилия и невозможности как-то помочь ей Джин просто вытер лицо и шею, осушая истоки рек, которые проложили себе путь уже и к животу. Закончив, парень так и не испытал облегчения, так как ком, что он так усердно пытался прогнать, буквально обливаясь бульоном не только внутри, но и снаружи, видимо, был все-таки не содержимым супа, а совестью, что словно сжала его больное одиночеством сердце в кулак, чтобы привести в чувства и напомнить о том, что всё это неправильно, да и прошлое не вернуть. – Я, конечно, понимаю, что еда куплена на мои деньги, но можно было есть и поэкономнее, – недовольно начал Хосок, смотря на распластанную по полу лапшу. – Да и костюмчик был явно дороже, чем супец, – теперь он уже перевёл взгляд на пятьдесят процентов состоящего из бульона Джина. – Задумался, – как всегда, немногословно и всё так же, как в детстве, оправдывался Джин, когда речь заходила о любовании Хёнчолем. – Видимо, задумался о глобальной проблеме голода и всех несчастных в мире негретятах, что решил запихнуть всё содержимое супа в рот за раз? – Хосок откровенно недоумевал. – Мало того, ты, наверно, подумал, что пригрел у себя в штанах знакомого негра, и таким незаметнейшим способом решил накормить его, – вздохнул он и, прикладывая руку к лицу, добавил: – Хотя, скорее, меня опозорить решил. Джин, действительно забеспокоившись, огляделся, но никого заинтересованного их столиком не нашел, поэтому, нахмурившись, лишь кинул злобный взгляд на Хосока за стёб. – Ладно-ладно, я чего пришел, собственно, – вновь заулыбался Хосок, – намечается корпоратив, – начал Чон, а Джин, подхватив единственное слово «корпоратив», сразу же теряя надобность погружения в последующие тонкости сего сборища, так как в их компании работали преимущественно девушки, а раз его, Джина, зовут на какое-то пусть и крохотное мероприятие, то мужчин там точно не будет, так как все уже потеряли надежду обратить на себя внимание даже не самой горячей барышни, пока где-то рядом сидит такой сияющий и идеальный Джин, облепленный взглядами в комнате, пропитанной запахом соревнования за парня, что, будь его воля, давно бы сбежал. Вот почему Джин, услышав это в очередной раз, решил, как и всегда, просто проигнорировать новую авантюру друга. И это далеко не из-за того, что помощь Чона была безуспешной или самому Джину просто надоело кого-то добиваться, совсем нет. Да и девушек Хосок всегда подгонял отменных, совсем под стать Джину, вот только ему они были совсем неинтересны, и даже его собственный друг, Хосок, привлекал его гораздо больше всех вместе взятых красавиц. Именно по этой причине прямо сейчас Джин старался изображать заинтересованность хотя бы первые пару слов. – У парня из отдела рекламы родился сын, и он решил собрать всех своих друзей и их семьи отпраздновать, пивка там выпить, – и тут Джин краем уха словил «пивка», что значило, что шансы встретить хоть кого-то, кроме девушек, у него все-таки будут. – Так это что-то вроде мальчишника, – Джин не спрашивал, а просто надеялся, что его слова — та единственная истина. А совесть от эйфории, хоть и образованная ложными ожиданиями, даже слегка ослабила хватку, позволив сердцу вновь забиться без боли, осознавая, что, возможно, Хёнчоля вскоре кто-то заменит. – Нет, не совсем. – Я пойду, – не дослушав друга и приняв решение сгоряча из-за ударившей в мозг крови, радостно оповестил он, даже уже и не сожалея из-за испорченной одежды. – Прекрасненько, – обрадовался Чон, так как обычно Джин принимал все предложения Хосока в штыки. – Тогда я пойду, оповещу об этом новоиспеченного отца, а ты возьми еще что-нибудь за мой счет, – заспешил Чон, уже удаляясь от стола. – Что захочу, – Джин обрадовался, подобно ребенку, уже в мыслях уплетая еду, что ещё даже не заказал. – Ага, конечно, обанкроть меня полностью. Например, парой сотен палочек ко второй порции супа, что я тебе уже заказал, – громко оповестив почти всю столовую, прокричал он, так как отошел на приличное расстояние от Джина, а после и вовсе удалился из помещения. Джин, не особо расстроившись супу, что в этот раз будет съеден полностью, снова окинул свой прикид взглядом и постыдился не то чтобы подойти за очередной порцией, предшественник который уже частично располагался на полу, – было неловко просто встать. Но было то, что огорчило гораздо сильнее напрочь испорченных брюк и вряд ли отстирающейся рубашки – книга. Всё это время она принимала такой же удар, что и широкие брюки, которые пусть и пытались защитить ещё более дорогую, чем они сами, вещь Джину, но даже самая плотная ткань пропускает жидкость. И теперь на обложке красовалось два огромных пятна. – Привет, книжный и химчистка, – вздохнул парень, держа книгу в руке, а второй нежно водя кончиками пальцев по границам идеально круглых пятен, в душе осознавая, что не готов так просто выкинуть из жизни ни этого автора, ни Хёнчоля.