История одной принцессы

Теплота легла на широкие, облаченные в слегка свободную рубаху детско-розового цвета плечи мужчины, что тихо посапывал, откинувшись на спинку паршиво сделанного под кожу, расшатанного до такой степени, что прогибался при любом весе, стула. Голова парня держалась прямо, в отличие от его плоских прямоугольных очков удлиненной формы с массивной черной оправой, что нарушала его пропорции лица и заставляла спадать их с носа. Парень слегка свисал вперед над маленькой книжонкой, что чуть ли не выпадала из его расслабленных рук, которые еще около пятнадцати минут назад осознанно прижимали ее к груди кривоватыми и уже постаревшими от вечной работы с бумагами пальцами. И, скорее всего, этот уставший от очередного, возможно, уже выбираясь далеко за пределы сотни, прочтения этой книжки человек и не проснулся бы, если бы только тепло не начало пробираться дальше к груди, а после и ниже, по ощущениям подбираясь к паху, отчего парень, рефлекторно вздрогнув, отпрянул от неприятного ему жара и близости, что оказались излишни в его розовом сне, окунувшем нашего героя в детство. – Мой Джи снова уснул на рабочем месте? – и это не было вопросом или угрозой, упрек и не мог прозвучать в сторону Джина, по крайней мере, в пределах этого кабинета. А кто же будет ругать тебя и обнимать одновременно? А так как у начальницы парня было в умыслах только первое, то она просто, нежно прижимаясь к спине мужчины, тихо озвучила, вернее, медленно нашептала на ухо эту «претензию» далеко не руководительским тоном. – Прошу простить за мой некорректный поступок, – Джин, стараясь не выражать злобы за данное ему и ненавистное прозвище, ловко выскользнул из объятий женщины постбальзаковского возраста, соскочил с кресла, заводя руку с книгой почти за спину, поклонился в знак уважения и раскаяния, хоть и знал, что было это полностью без надобности, ведь прощали его и не за такое, но притворство даже и в лишний раз не помешает, чтоб укрепить на себе образ доверчивого, совестного и услужливого мальчика. И было это все не просто так. – Джи, это был непростительный поступок, – все так же наигранно, пафосно и с излишней пошлостью продолжила начальница, – но ты же знаешь, что я с удовольствием прощу тебя, если ты... Джин, все еще нависая в поклоне над полом и пряча от начальницы «виновницу» его сна, прекрасно понимал, какое женщина состроила лицо, именно состроила и даже исказила, жадно искусывая нижнюю губу и безобразно увлажняя чрезмерным количеством слюны, в предвкушении всегда обламывающегося плана. А планов на парня у нее было предостаточно, раз она сделала его своим личным секретарем и освободила кабинет рядом со своим. Да и работники отдела все видели и прекрасно понимали, и сам Джин в первую очередь, который не просто работал, но еще и попутно выживал, стараясь избежать использования и одновременно позорного вылета с работы. А строить из себя пай-мальчика было сложнее даже обязанностей секретаря – так тяжко было дурачить начальницу. – Конечно, – выпрямился Джин, как только в его красивую головушку пришла очередная отмазка и он догадался затолкнуть книгу за кожаный пояс широких черных брюк. – Я разберу все ваши документы по предстоящей сделке и подготовлю наилучшую речь, что Вы когда-либо слышали, – пропел парень и даже приподнял голову и смазливо, прикрывая радость победы и напрашивающуюся ухмылку, заулыбался. Начальница как-то сразу обомлела и даже попятилась назад, хватаясь за спинку хлипкого стула и понимая, что после этого требовать чего-то еще не удастся. – Ты правда хочешь сделать именно это? – сомневаясь, уточняюще прощупывала она почву, мол, вдруг Джин не понял этих кристальных намеков, что были, казалось, тоньше даже оболочки мыльного пузыря, который вот-вот разорвется под давлением и напором начальницы и заставит парня наконец неизбежно сделать выбор, а не лавировать на полу и поддерживать это уязвимое создание воды и пены, посылая потоки воздуха, чтоб то и не думало приземляться, а уж тем более лопнуть. – Если подумать, то… – своим молчанием Джин подначивал и играл с женщиной, рискуя многим, ведь, едва изменив силу и направление потока, оболочка может истончиться раньше ожидаемого. Но парень позволял себе флирт с огнем, понимая, что так обостряет желание начальницы напасть, и вряд ли, не получив ничего, она так просто завершит игру, не успев сделать мат. Да и Джин не волновался ни о чем, имея сотню уловок, лиц и голосов, предохраняя пузырь, словно расстилая под ним чистейший шелк, замораживая его холодом своей одинокой души и обнося кубом непробиваемого стекла, на который взбирается сам, размахивая свисающими ногами, довольный своей смекалистостью. – Я думаю, что вполне успею помыть пол в вашем кабинете, как и в прошлый раз, – имитируя находчивость, продолжил парень, понимая, что это последний хук перед сладостью победы и, хоть и недолгим, но все же капитулированием врага. – Не стоит, ты и так, похоже, устал и плохо высыпаешься, – забеспокоилась женщина, которая хоть и хотела, чтоб парень потрудился физически, изгибаясь в различных позах, истекал потом, источая настоящие мужские феромоны, и стонал от усталости, вот только она представляла его партнершей себя, а не швабру, поэтому, по вполне ожиданным предсказаниям Джина, начальница все же решила отступить. – В этот раз я прощу это тебе, – щедро и даже снисходительно проинформировал она, – но если это повторится во второй раз – отработаешь с тройной нагрузкой, – еле заметно ухмыляясь, она оторвала руку от стула и провела ею по всей длине широкого плеча парня, что старался сохранить хладнокровность и не показывать отвращения, после чего скрылась за дверью в свой кабинет. Так Джин ещё немного отсрочил дедлайн и продлил время работы, которая, казалось, приносила больше не деньги, а задачи по сохранению собственного достоинства. Парень, извлекая книгу из, как оказалось, неплохого тайника, упал на привычный ему стул, который без удовольствия принял парня и, прогнувшись глубже обычного, издал истошный скрип недовольства. Джин взял книжонку размером чуть большую формата А5 в обе руки и вновь изучал: проводил по шершавой поверхности обложки, которая пока не примялась из-за бережности парня и своей собственной новизны; водил пальцами по удивительно качественной бумаге для такого рода издания; пролистывал ее у лица, вдыхая запах отсыревшего картона и будто теплой бумаги, казалось, пропитанной еще свежими чернилами или даже пастой ручки, точно в руках была рукопись – рукопись детства Джина, биография любви от анонимного творца.