Глава 9.
26 января 2018 г., 18:14
«Сегодня просто не мой день».
***
Холодно. Там, куда меня посадили три дня назад, очень холодно. Одежда не спасает, потому что и её недостаточно: уже потрепавшийся топ и грязные спортивные штаны. Окон нет. Есть что-то похожее на форточку, но и для неё отверстие в стене слишком маленькое, едва ли пропускающее свет, когда редкий гость Чикаго — солнце — все-таки посещает его. Особенно страшно тогда, когда наступает ночь. Нет, даже не страшно, а херово. Я плакала и била стены. Кричала от безысходности и сбивала костяшки до мяса. А потом брала себя в руки, слезы высыхали и я снова жила. Вернее, существовала, потому что жизнь в этой камере — не жизнь, на самом-то деле. Эрика ко мне не пускают. Так сказали мне на завтраке, и я окончательно потерялась. Хамоватые женщины собирались компанией за одним столиком и не упускали случая громко подъебнуть меня, мол, «в тюрьму посадили очередную лидерскую шлюху — интересно, какому лидеру она отсосет сейчас, чтобы поскорее выбраться из этой берлоги?» И если в первые несколько раз я терпела подобное, то на пятый раз почувствовала, что моему спокойствию приходит конец, и ответила. Грубо, односложно и весьма понятно. За это мне досталось чуть позднее. После завтрака у меня закружилась голова, и я всерьез задумалась о том, что меня прокляли. А потом пришли мои анализы, которые я сдала сразу же, как только меня забрали в это чистилище. Доктор начал с каких-то непонятных мне слов, мягко говоря о том, что повысилась свертываемость крови, а такой показатель как уровень альбумина уменьшился. Было что-то еще, похожее на то, что снизился также уровень мочевой кислоты, а холестерин увеличился. Я понятия не имела, о чем он говорил, и предполагала разное: рак или другое жуткое заболевание, и мне осталось совсем немного. Но итог этого докторского монолога был другой. Я беременна. Черт возьми, я беременна! И узнаю всё в этом злоебучем месте. Беременных тут не любят, говорят. А еще тут не любят меня. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела, когда, например, стою в душе или иду вдоль столиков перед принятием пищи. Дальше всё как в тумане: я умоляю доктора скрыть это от кого-либо вообще и разорвать эти бумаги с анализами к чертовой матери, чтобы никто их даже не увидел. Чтобы ни у кого не было и одного процента подозрений. Даже не помню, согласился он или нет. В камеру я возвращаюсь тоже как в тумане, полностью игнорируя едкие комментарии баб с неудачной жизнью, чем, кстати, еще больше начинаю раздражать их. На ужин отвратительная манная каша с комочками, и только от одного её вида я хочу извергнуть наружу вчерашний ужин. — Нашей принцессе не нравится еда обычных смертных? — Ко мне подсаживается молодая рыжеволосая женщина, ставя перед собой тарелку с той самой манной кашей, попутно начиная ковырять в ней ложкой. — А ты, значит, от неё в восторге? — Я не собираюсь заводить тут подружек, так что нужно сразу поставить её на место и обозначить свою позицию. Таков закон этих мест: рань, если не хочешь быть раненым. — А кто тебе сказал, что я ем это? Пойдем со мной, там и для тебя есть кое-что вкуснее этой блевотины. Рыжая встает и направляется на выход из столовой. Мне бы задуматься, откуда в этой женщине такая доброта, и прислушаться к своей интуиции, но через десять минут нас всех будут загонять по камерам, так что я ничего не потеряю, если просто последую за ней. Наверное. Они стали бить меня по лицу, и, если честно, это раздражает. Я не из тех, кто дает себя бить. Никогда не была из таких, и даже если мои шансы победить были ниже одного, я продолжала бороться. Но сейчас я просто не могу. Они — это шесть обозленных на жизнь женщин, которых посадили сюда гораздо раньше меня. Прожженные уголовницы, я бы их назвала именно так. И хоть я толком еще не осознала, что беременна, что внутри меня маленькая жизнь, что моя главная задача — это сделать всё, чтобы этот маленький зародыш чувствовал себя в безопасности, я всячески стараюсь прикрыть живот. Даже когда они отбивают своими ногами руки и я замечаю, что они уже посинели. Даже когда своими очередными ударами они ломают мне пару пальцев на правой руке. Даже когда я начинаю плакать, убого умоляя, чтобы они прекратили. А я не люблю плакать. Никогда не плакала: ни когда была неумелым неофитом и постоянно получала тумаки то на общих спаррингах, то лично от Эрика; ни тогда, когда однажды меня чуть не пристрелили на первом задании и пришлось вынимать пулю из плеча без наркоза и в весьма полевых условиях. Даже когда я уже перестаю чувствовать руки, ноги и даже лицо, а если смотрю вниз, то вижу только собственную кровь. Я защищаю этого маленького зародыша, которого еще толком не знаю. Думаю, именно сейчас я впервые осознаю, что всегда буду делать это. Я всегда буду защищать его. Десять минут превратились в вечность, если честно. Кажется, на последних я сдаюсь и просто лежу, свернувшись калачиком, принимая удары головой и спиной. — Хватит с неё. Надеюсь, она раз и навсегда уяснила, кому тут хамить не нужно. Наверное, это говорит та самая рыжеволосая женщина, за которой я имела глупость пойти следом. Слышу удаляющиеся шаги, но продолжаю лежать. Ладно, Кэтрин, дыши. Просто дыши. Мне не больно, что весьма странно и даже пугающе. Обдумываю то, что произошло за последний месяц, и зажмуриваюсь. Мне не больно. Всё, что останется, — это синяки, ссадины, сломанные пальцы и страх. Но всё-таки победа всё еще за мной. Я победила. Медленно, с чувством, с толком и с расстановкой я поднимаюсь с пола и откашливаюсь. Эрик бы протянул мне сейчас свою ладонь или даже взял на руки и отнес к доктору. Да, пойти к доктору — самая удачная идея. Он поможет. — Знаешь, у тебя всегда был талант притягивать неудачи, — усмехаясь, говорит мужчина и держится рядом со мной. — Ну да, всё началось с того самого момента, как я познакомилась с тобой, — я отвечаю в тон ему и опираюсь на стену. — Так значит, у нас будет ребенок? — Халявный тон сменяется серьезностью, и я улыбаюсь. Совсем немного, но всё-таки улыбаюсь. — Ага. Этот зародыш очень живучий. Глубоко вдыхаю и закрываю глаза. А когда открываю, то его нет, и я понимаю, что сбрендила окончательно, сильно ударилась головой, сейчас на самом деле лежу и умираю, попутно ловя глюки. Да что угодно! Слышу, как за приоткрытой дверью надзирательница кричит, чтобы все мы сидели в своих норах, как крысы, и я медленно выхожу в общую часть. — Ох, блять! — последнее, что я слышу перед тем, как снова упасть на пол. Перед тем, как снова упасть и приложить все свои силы, чтобы прикрыть живот. Кто знает, может, они решат окончательно добить меня и сбросить в яму так, словно меня и не было. Никогда. И ни в чьей жизни.***
— Она будет в порядке? Холодный свет процедурного кабинета режет глаза, не давая полностью открыть их. Наверное, сейчас я отхожу от шока, и боль накрывает новой волной мое и без того покалеченное тело: плечо болит, голова пульсирует болью, дышать трудно, а шевелить кистью правой руки никак не получается. Кто я сейчас? Жизнь, смерть, да, нет — вот кто я сейчас. Одно сплошное противоречие. Делаю глубокий вдох, и волна стерильного воздуха ударяет в легкие, расширяя грудную клетку. Больно, но дышать надо. Надо. Хочется моргнуть, но чувствуя, как что-то течет по щеке, оставляя за собой неприятную стянутость кожи, закатываю глаза к потолку. — Она жива, так что её выздоровление — дело времени. — Я могу поговорить с ней? — Я узнаю этот голос. Макс. Главный лидер Бесстрашия. Что ему тут надо? Добьет? Нет, я не могу плакать перед ним. Только не перед ним. — Да, она вот-вот проснется, но сильно не нагружайте её. Ей надо отдыхать и набираться сил. Тяжелые мужские шаги и звук захлопывающейся двери. Вот я и в клетке с голодным зверем. Но я не одна, так что нужно тщательно выбирать слова. — Тебя сильно избили. Понравилось? — Голос у него хрипловатый и очень холодный. Каждое слово режет мою кожу острым скальпелем, не давая возможности даже кричать. — Нет, — я отвечаю тихо, но уверена, что он слышит. — Тогда все, что от тебя нужно, — это дать показания против Эрика на суде Бесстрашия. — Нет. — Тогда следующий раз будет для тебя с летальным исходом. Но я ведь не одна! — Я не могу. — Постарайся. Эрик когда-то сказал мне, что если что-то пошло не так, то не нужно расстраиваться. Просто не мой день, и нужно выдохнуть. Сегодня не мой день. Просто не мой день.
