Tactical Survival

Имя, данное ему при рождении, было иным. Конечно, сейчас он и не вспомнит, как именно его звали. Он забыл, как и все, что было прежде. Что-то было до того, как в его жизни появилась Миссис Бэрбоун, но он знает это только потому, что так должно быть. Первым же настоящим воспоминанием для него является ее появление и то, как она на него смотрела. — Вот этот, — заявила она другой женщине, и та беспрекословно подчинилась. Миссис Бэрбоун так и не отвела взгляда, внимательно уставившись на него. Криденс послушно последовал за ней. Он все еще помнит то чувство благодарности, что именно он был выбран среди всех остальных детей. Тогда его матушка казалась ему спасителем, вытащившим его из беспросветной тьмы. Она привела его домой и еще долгое время молча рассматривала, а затем склонила голову: — Криденс, вот как я тебя назову. Забудь прежнее имя. Ты понял меня? Он лишь моргнул, сидя на деревянном стуле, свесив ноги. А Миссис Бэрбоун и не требовалось ответа; она предпочитала, чтобы ее дети не разговаривали, если в этом не было острой необходимости. Криденс, рожденный в этот момент, был послушным и молчаливым мальчиком. Она кивнула, довольная, а затем нахмурилась, сузив глаза до едва заметных щелок. — Я спасла тебя от ужасной судьбы, ты знаешь? Если бы не я, ты бы погряз во зле, как и твоя мать. Он понятия не имел, о чем она говорит, но уже тогда знал взрослых достаточно, чтобы кивнуть. Ты не задаешь вопросы, ты просто слушаешь то, что тебе говорят. — Прекрасно, — женщина откинулась на спинку кресла. — Позже ты познакомишься со своей сестрой. Она младше тебя, ей всего лишь три года. Я выбрала тебя, чтобы ты был сильным, чтобы в нашем доме был мужчина, понимаешь? Криденс вновь кивнул. Ему было пять, и он отлично умел следовать правилам. *** — Хочешь, я позволю тебе нести листовки? — спрашивает его мама, складывая их на столе. Криденс нетерпеливо кивает, протягивая руки к бумажкам так высоко, как только может. Миссис Бэрбоун резко приподнимает брови, не двигаясь. Криденс замирает, чувствуя одновременно страх и злость. Злость, что когтями впивается в его горло, жаждая вырваться наружу. Но он прекрасно знает, что стоит ему заплакать или закричать, он не получит листовки. Он не получит ничего. Мама будет игнорировать его, пока он не успокоится, а потом ударит. И он останется без пищи на несколько дней. Его руки дрожат, но он заставляет себя опустить их вниз — туда, где им и место. Он сжимает руки в кулаки, и неровные от того, что он их грызет (еще один пункт, неодобряемый его матерью), ногти впиваются в ладони. Сейчас он не может перестать так делать, но однажды он научится сдерживаться. Мальчику всего девять, и кое-что ему всё ещё спускают с рук, но однажды он станет мужчиной, будет взрослым, и тогда уже придется отвечать за свои поступки сполна. А сейчас его дыхание подрагивает, как и все тело. Он не издает ни звука. Еще не поздно. Он стоит безмолвно, кажется, целую вечность, и его мама ждет. Она терпелива, всегда терпелива с молчанием Криденса и непослушанием Частити. Миссис Бэрбоун — олицетворение контроля; живой пример, как она любит говорить. Ничто не способно ее тронуть — ни крики, ни слезы. Криденс делает глубокий вдох и поднимает взгляд. — Да, пожалуйста. — Теперь правильно, — его мама улыбается и протягивает ему листовки. — Чувствуешь себя лучше? — Да, мэм. — Он принимает листовки с широко распахнутыми от радости глазами и прижимает их к груди. — Ты знаешь почему? Он открывает рот и замирает, боясь дать неверный ответ. — Потому что совершить грех — просто, сложнее от него очиститься? — Это вопрос? — приподнимает брови женщина. Криденс мотает головой, широко раскрыв глаза. Мама прищуривается, и он чувствует страх, когда она наклоняется, хватая его за щеку. — Что? — Нет, мэм, — выдавливает мальчик, не в силах остановить подступающие к глазам слезы. Он не любит разговаривать, но говорить с матерью всегда легче, чем с кем-либо другим. Неожиданно лицо женщины преображается, и на нем возникает улыбка. Ее рука соскальзывает с щеки, и она треплет его по волосам. И Криденс склоняется к руке, ласкаясь, быстро смаргивая слёзы. — Ты молодец, Криденс. Помнишь, что я тебе говорила? «Будь совершенен, как совершенен Отец твой Небесный». — По Матфею, — добавляет он; слёзы высохли, но ощущение спокойствия так и не наступило. — Не перебивай меня, — обрывает его женщина, выпрямляясь. Она так и не сказала, прав он был или нет. — Ну все, нам пора идти. Они покидают дом и идут по улицам, Миссис Бэрбоун держит голову высоко поднятой, даже когда люди смотрят на нее. Криденс старается ей подражать, даже когда это тяжело. Матушка всегда говорит, что всех праведников презирали поначалу, но потом они все равно оказывались правы. Ключ к признанию — хранить веру даже в трудные времена. Разумеется, сейчас Криденсу кажется сложным абсолютно все, но это лишь значит, что он должен стараться усерднее. Это важно для него — узнать больше про ведьм и темную магию. Он должен знать все, но что более важно — он должен уметь поделиться этим с другими людьми. Это важно для всего мира, но для него — особенно. Ведь его прошлая мама была ведьмой. Миссис Бэрбоун, его новая мама, настоящая, рассказала ему об этом. Его мать была ведьмой, самой ужасной грешницей, которую можно только представить. А ведьмы поклоняются дьяволу, они объединяются и уничтожают праведность и чистоту, дабы очернить весь мир. Магия опасна для всех, но в большей степени для людей, подобных ему. Он был рожден среди порока, и если он хорошенько не постарается, тоже станет грешником. *** Он сидит на полу в своей комнате, глаза закрыты, руки прижаты к полу, который все еще дрожит, но это ненадолго. Криденс заставит его успокоиться, всегда заставлял. Если матушка заметит, она не простит, поэтому нужно сделать это до ее прихода. Ведь ему уже десять, он больше не ребенок. Он умеет себя контролировать. Сейчас контроль необходим ему как никогда. Вчера Криденс проснулся не там, где положено. Очнувшись, он обнаружил себя снаружи дома, на траве. Это не первый раз, но худший, потому что он не успел вернуться в свою комнату прежде, чем мама его заметила. А для его матери ничего не происходит «нечаянно». И если Криденс ходит во сне, значит это его и только его вина. Лунатики, считает она, одержимы дьяволом и владеют колдовством. А значит, Криденс должен стараться усерднее чтобы противостоять этому. Он должен быть сильным. Его тело болит, начиная с плеч и заканчивая задней стороной бедер. Раны жжет, но мальчик знает, что он счастливчик. Когда-то для изгнания дьявола использовались плети и пламя. Для него же у матушки только ремень, потому что она любит его. Она защищает его, даже если это причиняет ей страдания. Даже если соседи их недолюбливают, и однажды им придется съехать. Она делает то, что обязана делать, и однажды Криденс станет тем, кем она хочет его видеть. И тогда он поможет ей изменить мир в лучшую сторону. Но сегодня он должен стараться, он должен работать над тем, чтобы сдержать дьявола внутри и никогда не позволить ему вырваться наружу. Криденс хмурится, стараясь сконцентрироваться, но это не помогает. Иногда оно одолевает его — отголоски его больной сущности. По словам матери, это делает его уязвимее для злых сил. Неожиданно дверь открывается, и он вздрагивает, испуганно распахивая глаза. Всего лишь Частити. Он смотрит на нее, и девочка улыбается в ответ. — Чего надо? — спрашивает Криденс, злясь, что она прервала его. — Что делаешь? — Частити лишь пожимает плечами. — Молюсь, — врет он. — А ты чем занималась? — Я тоже. — Улыбка покидает ее губы. — Врушка, — усмехается Криденс. Он знает, что Частити никогда не молится, только притворяется, и это злит его. Особенно после его собственной лжи — он совсем не хочет быть похожим на нее. — Я не вру! — неожиданно зло кричит она, и он знает, что она делает это специально — чтобы позлить матушку. — Врешь! — хмурится Криденс. — Мама говорит, что врешь. Она говорит, что ты плохая девочка. — Неправда, — качает головой сестра. — Ничего она тебе не говорит. Криденс встает и делает шаг вперед. Частити стоит на месте, вызывающе подняв подбородок. Они почти одного роста сейчас, но это ненадолго. — Но она говорит. Я слышал, как она рассказывала мистеру Грею о том, что выбрала нечистого ребенка, что в следующий раз ей стоит искать лучше! — Замолчи! — вопит девочка, бросаясь на него. Криденс испуганно пытается ускользнуть, но поздно. Они падают на пол, и звук бьющихся предметов и плоти, ударяющейся о пол, кажется оглушающим. Девочка бьёт его в нос и яростно замахивается снова, торжествуя, что поймала его на следующий день после наказания матушки. Криденс сжимает зубы, в попытке не закричать, и изо всех сил старается спихнуть ее с себя, когда она плюет ему в лицо. Он пинается, и Частити истерично кричит, цепляясь за его руки и перекатывая их по полу вновь. Он снова толкается и не понимает, почему его ноги так болят, хотя сестра к ним даже не прикасалась, когда Частити вновь срывается в паникующий вопль и он понимает: что-то случилось, что-то пошло не так. Он снова отталкивает ее, чувствуя, как чудовищный страх замирает внутри. Ее голос не должен звучать так, словно ей действительно больно. Криденс отбегает подальше, с трудом передвигая пульсирующими от боли ногами и, опустив взгляд, видит осколки стекол, впивающиеся в кожу. Он смаргивает слезы, возникшие от боли и страха: — Что... Распахнувшаяся с ударом о стену дверь не дает ему закончить фразу. В проеме стоит его мать с побелевшим лицом и широко распахнутыми глазами. — Что, во имя всего святого... Частити! Криденс моргает, чувствуя, как глаза увлажняются, и переводит взгляд вниз на Частити, сидящую в осколках стекла, которого прежде здесь не было, рыдающую и израненную. Шокированный и растерянный он смотрит, как мать энергично начинает извлекать мелкие частички из ее кожи и волос, а на ее пальцах появляются капельки крови. — Слава Богу, что они маленькие, они... Боже, Криденс! — Это... — он истерично мотает головой, поднимая взгляд на нее и чувствуя сердце тяжело бьющееся где-то в горле, — это не я, — говорит он. Паника разливается по венам. Частити рыдает лишь сильнее, Криденс испуганно оглядывается в надежде на помощь и наконец находит. — Частити разбила окно! — выпаливает он, но его не слушают. Мать тыкает его под коленки, заставляя вновь опуститься на пол. Он не понимает — они же были так далеко от окна. Его сердце бьется с невероятной скоростью, и кровь бешено бежит по венам. Он опускает взгляд, срываясь в слезы. — Это не я... Я ничего не делал. Криденс кричит, и к его губам прижимается грубая ладонь, заставляя замолчать. Он чувствует, как боль пульсирует в ногах и спине, на мгновение все исчезает. А затем возвращается снова. — Он очнулся, — произносит чей-то голос. Криденс моргает, с удивлением обнаруживая себя на том же месте, где он был. Он оглядывается и видит Частити, уставившуюся на него и по-прежнему до ужаса молчаливую. Никогда прежде он не видел, чтобы она молчала дольше пяти минут, если, конечно, знала, что это может сойти ей с рук. Криденс переводит взгляд на еще одного человека — доктора, который изучает его израненные ноги. Его мать крепко прижимает его к полу. — Частити разбила окно, — всхлипывает он. — Это все она. Он повторяет это так часто, пока и он сам, и все остальные не начинают верить в его слова. Все должны знать, что Частити, поддавшись эмоциям, разбила окно. Она — вот кто плохой ребенок в этом доме. Она нечистая девочка. И только позже, намного позже он понимает, что если бы окно разбила она, то стекло было бы снаружи дома, но никак не внутри. *** Криденс и не замечает, как становится мужчиной. А вокруг ничего не меняется. Двадцать лет ускользают из рук, не оставив и следа. Единственное, что меняется за это время — их отлучают от церкви. Они переезжают в здание, в котором когда-то была одна из многочисленных церквушек города, но в том и вся проблема. Другие верующие всегда их недолюбливали. Криденс знал это с самого начала. Взгляды Бэрбоунов казались людям излишне экстремистскими, как и их действия. После того, как пастор пригласил их в свой кабинет и высказал им свое пожелание, мать бушевала несколько дней, а вот Криденс наоборот почувствовал облегчение. Церковь никогда не казалась ему Раем, по крайней мере не таким, каким он его себе представлял. Находясь в церкви он чувствовал себя так, словно его грудь стягивают тяжелые цепи, сжимаясь все сильнее, — так, что ему становилось трудно дышать. Каждый раз, когда пастор смотрел на него, ему казалось, что тот глядит прямиком в душу, и теперь этому настал конец. — Поверить не могу что они... какая наглость! — шипела мать, со злостью швыряя стопку листовок на поверхность стола. Частити активно кивала на каждое слово, широко распахнув глаза, а Криденс молча, с нарастающим раздражением глядел на нее исподлобья, отводя взгляд каждый раз, когда она смотрела в его сторону. Они никогда не разговаривали при матери — одна из техник выживания, выученная за долгие годы. Нечистая Девочка Частити превратилась в миниатюрную копию Мэри Лу. Это превращение было быстрым, как по взмаху крыла. Хорошей девочкой она стала после того, как Мэри Лу, не в силах больше выносить ее капризы, выбросила ее на улицу. Вернулась назад она совершенно другим человеком. С Криденсом с тех пор она тоже обращалась совершенно иначе. Хотя порой она все же заговаривала о прошлом, как бы намекая ему, что с ним что-то не так, ведь как бы сильно он не старался, он всегда оказывался тем, кто виноват. Криденс терпеть ее не мог. Даже от одного ее взгляда в его сторону он чувствовал, как волоски встают дыбом — особенно во время наказаний Мэри Лу. К Частити мать больше не прикасается, а вот к нему — по-прежнему. Как бы сильно он ни старался. И он знает, что она это любит. Но все же большую часть времени девушка сосредоточена на Модести — ее прекрасной куколке, а еще на том, чтобы быть идеальной для их матери. — А ты почему молчишь, Криденс? — неожиданно восклицает женщина, переводя на него разъяренный взгляд. Криденс опускает голову. Прежде этот вопрос ввел бы его в панику, но сейчас он знает что ответит, даже думать не надо. — Мне не положено говорить вне очереди, матушка. — И то верно, но... — Мэри Лу качает головой, махнув рукой. — Просто... исчезни. Видеть тебя сейчас не могу. Криденс покорно отводит голову и торопливо хватает листовки со стола, стремясь сбежать из дома на пару часов, а может и больше — неважно куда. Грозный взгляд Частити провожает его прямиком до двери, но он лишь кидает взгляд на Модести, сидящую на стуле в углу комнаты, и слабо улыбается ей. В ответ она корчит рожицу, улыбаясь одними глазами. Но времени нет — если он хочет уйти, ему стоит поторопиться. Он перемещает стопку листовок во все еще кровоточащую правую руку, чтобы закрыть дверь, выучив за годы, что порезы от бумаги всегда лучше, чем металл дверной ручки. Мать не ударяла его по ногам и спине уже долгие годы, предпочитая ладони. "Так твое наказание длится дольше, - всегда говорила она, - ведь ты не можешь перестать использовать руки". Выйдя, он перекладывает листовки в другую руку, боль становится слабее, но ему по-прежнему приходится бороться с желанием сжать руку в кулак. Он знает, что так сделает себе только хуже. Криденс ускоряется, направляясь к привычному для себя месту, наполовину надеясь, наполовину мечтая о том, кого там увидит. Его сердце предательски екает, стоит ему завернуть за угол. Мужчина здесь, уже стоит на углу подворотни, словно кого-то ждет. (Его?) Это бессмысленно, но он никак не может справиться с ощущением, что прав. Криденс делает глубокий вдох, стараясь успокоиться и не смотреть на мужчину. Как же он хочет, чтобы это было правдой. Он видел этого человека уже несколько раз. Он значительно старше и хорошо одет, его стрижка несколько походит на стрижку Криденса, но лишь подчеркивает разительную разницу между ними. Юноша уверен, что кто бы ни сделал это с его волосами — явно не использует ржавые тупые ножницы. И он красив. Криденс видел сон пару недель назад: сон, в котором он делал то, что мужчинам не подобает делать вместе. То, о чем однажды предупреждал его священник, специально отведя в сторону, словно он чувствовал это в нем. Может быть, он действительно знал. Криденс поднимает взгляд, не желая пялиться, лишь удостовериться, здесь ли он? Мужчина был здесь. Стоял, погрузив руки в карманы, обыденно прислонившись к стене из белого камня здания администрации. Он смотрел на циферблат карманных часов, и Криденс почувствовал оглушающую волну разочарования. Порой он ловил незнакомца на том, что тот наблюдал за ним, но, в отличие от большинства людей, мужчина не отводил взгляд, когда встречался с ним глазами. Он просто молчаливо смотрел прямо на него до тех пор, пока мальчик не сдавался первым. Сегодня Криденс стоит на привычном месте и молча держит листовки, которые прохожие успешно игнорируют. Все как обычно. Он встает так, чтобы краем глаза видеть мужчину. Порой ему стоит лишь на секунду отвести взгляд и тот исчезает, словно его и не было. Эти моменты Криденс ненавидит больше всего. Сегодня ничего не меняется, когда вдруг незнакомец неожиданно поднимает взгляд и смотрит прямо ему в глаза. А затем выпрямляется и, не глядя, пересекает улицу, направляясь к нему. Сердце мальчика вздрагивает, и он чувствует комок в горле, недоверчиво наблюдая, как тот приближается. Мужчина останавливается прямо перед ним, окидывая его выжидающим взглядом. Криденс моргает, все еще протягивая руку, слишком испуганный, чтобы двигаться. Мужчина слабо улыбается, выразительно окидывая взглядом его руку. Потеря зрительного контакта возвращает его к жизни — он выпрямляется и протягивает руку, приближая листовку к своему преследователю. — Сэр, вы бы хотели узнать больше о Сообществе Новый Салем? — вызубренные за годы слова привычно слетают с губ. Мужчина склоняет голову, и по его лицу пробегает тень веселья, прежде чем оно снова приобретает безразличное выражение. — С удовольствием, — говорит он, и Криденс вздрагивает. Он думал о нем, размышлял о том, каким будет его голос, пусть и не надеясь хоть раз услышать его вживую, но ожидая вкрадчивую мягкость, бархатистость. Голос мужчины вопреки всем его ожиданиям оказался глубже, грубее. Он не взял листовку. Криденс прочистил горло, практически жалея о согласии и мечтая просто развернуться и исчезнуть столь же сильно, насколько ему хотелось остаться. В своё оправдание, мужчина даже притворился заинтересованным, слушая его речь, а Криденс не мог перестать размышлять о том, зачем ему это все. Ведь чем бы он ни занимался, кем бы ни являлся, Криденс был уверен, что он не из тех людей, кого интересует охота на ведьм. Но все это время незнакомец продолжал смотреть на него, выбивая мальчика из привычной колеи. К концу монолога он мог признаться, что в жизни не повторил бы перед своей матерью ни одного произнесенного слова, даже если бы от этого зависела его жизнь. Но мужчина не ушел, доказывая тем самым, что он здесь совсем не ради Новых Салемцев. — Как тебя зовут? — спросил он, делая шаг ближе и врываясь в личное пространство мальчика. Город вокруг них продолжал жить своей жизнью, люди куда-то бежали, не обращая внимания на двух мужчин, стоявших посреди тротуара. Раз или два Криденс замечал, как прохожие окидывали их взглядом, но они лишь обходили их стороной, не решаясь приблизиться к статному незнакомцу. — Криденс Бэрбоун, — ответил он, так четко и спокойно, как только мог. Брови мужчины взметнулись вверх и мальчик покраснел, чувствуя неожиданное и необъяснимое желание оправдаться, но его прервали. — Криденс? — повторил он, с любопытством во взгляде. — Как интересно. Необычно. Это означает «доверие», не так ли? Вера. Криденс кивнул, не зная, что сказать. Мужчина улыбнулся и протянул широкую ладонь, и Криденс, стремясь пожать ее, мгновенно переложил листовки в израненную руку, ведь как бы это ни было больно, это стоило того, чтобы ощутить силу и тепло рукопожатия. — Меня зовут Персиваль Грейвс. Имя, конечно, не такое интересное, как твое, но что поделать? — Он замолчал, но к тому моменту, как Криденс понял, что от него ожидали ответа, Грейвс уже продолжал: — Я подумал, что ты возможно, будешь не против продолжить нашу беседу. Но не посреди улицы. Нам нужно о многом поговорить. — Да, — выдавил он, понимая, что от него требуют ответа. — Хорошо, Мистер Грейвс. Мужчина улыбнулся вновь и приглашающе протянул руку, призывая мальчика сделать шаг ближе. И тогда воздух вокруг них изменился, став более опасным и терпким, наполненным неким секретом. Это неправильно, неестественно. Криденс слышал множество историй о том, как это бывает, о том, что нельзя доверять незнакомцам. Всю жизнь мать говорила ему об этом. Но он больше не ребенок. И даже если Мистер Грейвс желает убить его или сделать что-то еще более ужасное, Криденс может пойти с ним, и он пойдет. Ведь никогда прежде он не желал довериться кому-либо так сильно, как сейчас.