Нечто большее

      Зоэ резко чихнула: в её комнате почему-то скопилось много пыли.       Внезапно задумавшись о такой ранее не тревожившей её сердце мелочи, женщина застыла на пороге. Кровь, пропитавшая рубашку, уже засохла, и из-за этого ткань локально затвердела. Под бинтами ничто не щипало и не болело. Там словно ничего и не было. Ханджи стояла на пороге.       Книги лежали на полу, листы с записями — везде. Груду на столе венчала не мытая, наверное, с момента покупки кружка. Дверной косяк притягивал, склонял к себе, Зоэ подчинилась. Подпёрла его плечом и с какой-то болью и тяжестью на душе принялась наблюдать за неторопливо кружащимися в воздухе пылинками. Нужно было что-то сделать.       Ливай потерял больше.       Больше, чем все они.       Потому что светлоголовый парнишка, к которому у Зоэ были добрые симпатии, вернулся. Потому, что им была ценна правда. Только поэтому Ливай потерял, нет, отпустил нечто большее.       Он отпустил Эрвина Смита.       Никогда Ханджи не лезла в их особенное доверие друг к другу. Никогда её не возмущало, если Ливай выталкивал её из комнаты и подпирал спиной дверь изнутри. Ханджи знала, что близка им, но при этом то, что было между ними, она никогда не смогла бы понять. Потому она не лезла в отношение Ливая к Эрвину. Потому что это принадлежало только Ливаю. И, несмотря на её к нему любовь и её в глазах Эрвина ценность, Ханджи не лезла. Это её не касалось.       Любила и ценила Зоэ их обоих. Она вообще много кого любила: и всех — по-разному. Но она всегда знала, что её слабость — это отношения меж людьми. А потому, потому что любила и не понимала слишком многого, оставалась за дверью и не возмущалась, если Ливай щёлкал замком с обратной стороны. Но из-за любви не уходила. Не слушала, о чём они, но не уходила. Она не знала, как ещё проявить свою к ним любовь иначе: а потому просто спокойно ждала снаружи: «Я не вмешиваюсь, не понимаю, но я рядом и, если понадоблюсь, тотчас буду». Может, лишь эти двое и знали о том, как сильно на самом деле в Зоэ бушует материнский инстинкт. Возможно, эквивалентно тому, как в них самих — отеческий.       Они просто были стары.       Стары для разведки, для мира, для этих детей, молодых пылких солдат с бешено бьющимися сердцами, что младше раза в два. Стары слишком для сильных и горячих чувств, для страстей и криков. У них камни в сердцах и, возможно, в почках, а каждый удар ленив, глух и неохотен.       Она вспомнила тяжеленный взгляд налитых ртутью глаз. Вспомнила, как Эрвин стоял у дальних от двери окон, глядя в спину выходящему Ливаю. Как мысленно провела параллель между свинцовым изваянием и тем, на что был похож он, так странно, Аккерман. А потом они напились до чёртиков. Вдвоём. Пока внизу кричали от восторга рекруты, увидевшие мясо. Разбирая завалы на столе, Зоэ вспоминала, как хватала Ливая за волосы и ударилась локтем о край столешницы, как под ухом в кожу вонзились зубы, а убийственная хватка сжала мышцы спины на пояснице. Вспомнила, как, задыхаясь, сказала, что обожает его. Как целовалась, шаря подушечками пальцев по плотной, жилистой шее. А ещё, как креплёный, стремящийся по химсоставу к спирту, напиток окончательно огрел по голове и она обняла его. Зоэ чувствовала беду. Зоэ шептала что-то идиотское, но совершенно искреннее, а потом опустила голову на свинцовое плечо и закрыла глаза. Она знала, что по-своему, специфично, Ливай тоже любил её. И знала, что в такие моменты — особенно. Он позволил ей висеть на себе ещё некоторое время, а потом оставил и спустился вниз, чтобы раздать звёзд расшумевшимся празднующим.       Когда Ливай был чертовски пьян, в голову ему лезло много разных мыслей.       Если же до чёртиков напивалась Зоэ, она думать о чём-либо переставала вообще.       Может быть, с неё сталось бы целовать Эрвина — по крайней мере Мике она когда-то точно целовала. Любви в ней было — куры не клюют — и окружающие её мужчины это знали и с благодарностью принимали. Смирились, позволяли по доброте душевной обнимать себя и не воспринимали слишком серьёзно «я тебя люблю» — потому что Зоэ любила всех и всё. И это были слова об иной любви, не о той, после которой свадебные марши и дом, сад да дети. Это была очень крепкая дружеская любовь с крепкими, дружескими поцелуями.       Пока Зоэ не оказывалась пьяной тет-а-тет с Ливаем.       Разбирая постель и вытряхивая из неё мусор, Ханджи понимала, что испытываемые к Ливаю желания были уникальны. Что, наверное, она влюбилась в этого усталого затраханного жизнью раздражительного злюку. В этого очень опустошённого человека, в котором остались лишь безграничная доброта, чёрствость и жертвенность.       Ханджи впервые за полгода накрыла постель покрывалом ровнёхонько и провела руками по воздуху так, как совсем недавно проводила руками по бритому затылку и кажущимися в свете свечи чайного цвета волосам.       Чайные, точно. Хорошее слово, чтобы описать цвет его волос.       Ханджи улыбнулась очень и очень грустно: в Шиганшине Ливай потерял нечто гораздо большее, чем все они и чем она могла бы представить и понять. Она, конечно, знала о связывающих их событиях, но знание не равно пониманию: Зоэ не была ни Эрвином, ни Ливаем и ни на мгновение не становилась на их место, ни вдоха не делала их жизнью.       Он потерял нечто большее — она знала. Но значит ли это, что потерян он — не понимала. И не могла, не хотела, боялась понять. Было тяжело и грустно. Зоэ выдворила пыль, разложила книги, заправила постель и села, глядя на не мытую с момента, наверное, покупки кружку на столе. Солнце садилось, а Зоэ так и была в обвязке, форме и плаще. Она была четырнадцатым главой разведотряда. И до сих пор не помыла свою единственную кружку. Сама — ни разу. Засохшая кровь навсегда останется тёмными пятнами на любимой когда-то жёлтой рубашке. Под бинтами совершенно не болело.