Нечто большее

      В какой-то момент Ханджи придумалось, что Ливаю очень к лицу тот предрассветный час летних ночей, во время которого иссиня-чёрное небо начинает сереть, а звёзды перестают светить так ярко. Сейчас уже была осень, но ночь случилась летняя. В полупустом, уничтожающем тишиной и толпами призраков штабе где-то в карцере спали Эрен и Микаса, где-то в комнате согревал своего воскресшего из мёртвых товарища Кирштайн, а где-то в пустом, звенящем тишиной лазарете дремал, улёгшись на соседнюю кровать, Конни: он вечером взял ужина ещё и на Сашу, после чего, опустив голову и не говоря ни слова, ушёл. Растерянно шатался по коридорам лишённый сна Флок, а Ливай сидел на крыльце, глядя вдаль, и курил. Ханджи вышла к нему. В предрассветных сумерках глаза Аккермана наливались свинцом, темнели... А ещё ему к лицу эта фамилия: Ханджи помнила, как он рассказал ей и Эрвину о Кенни. И о том, что думает насчёт Аккерманов.       Ливай выдохнул дым: раньше Зоэ не доводилось видеть сигареты в его руках, хоть она и знала, что он курит. Короткие изрезанные мозолями пальцы сжимали тонкий бумажный свёрток ровно, меж фаланг. Руки не тряслись, затягивался он глубоко, держал дым долго и выдыхал его струйкой, медленно.       — Ты не любишь дым, — констатировал он показавшимся хриплым голосом. Зоэ кивнула и села рядом, обняв руками колени.       — А ты не дыши на меня.       Ливай обхватил сигарету губами. Остались только они. Они и несколько детей, израненных и убитых, но по иронии судьбы ещё живых. Детей, половина из которых имеет право ненавидеть Ливая за то, какой он сделал выбор.       — Так странно...       — Что?       Голос у Ливая и правда был хриплым. И «что» его звучало так... обречённо. А, может, всему виной восприятие Ханджи.       — Остались ты, я и дети... Так иронично.       — Хах. Превосходная семья самоубийц. Два гиганта, бешеная девчонка, парочка дураков, фанатик-сектант и Кирштайн.       Ханджи рассмеялась, запрокинув голову, слегка наклонилась к Ливаю, улыбаясь.       — К Жану у тебя нет претензий, да?       — Есть. Но он их не заслуживает. Хороший парень.       Сигарета дотлевала в его руках. Ханджи прислонилась виском к его плечу, прикрыла глаза. Она устала и её клонило в сон. На плече Ливая было хорошо, от одежды пахло дымом, она увидела, как мужчина гасит огарок о ступеньку.       — Многодетные мы родители с тобой.       — Не дай Бог, четырёхглазая.       — Дети не нравятся?       — Сосуществования с предполагаемой матерью не представляю.       Зоэ поднялась и усмехнулась, ткнув мужчину кулаком в плечо:       — Не надейся от меня избавиться, просто смирись с тем, что я буду тут всегда. А для верности рожу тебе какую-нибудь девчонку, и тебе придётся признать, что ты её очень любишь. А ещё я буду действовать тебе на нервы, Ливай, и тебе придётся называть меня трёхглазой, и это будет первая за долгие годы твоя привычка, которой ты изменишь. Я останусь, Ливай. Я... останусь.       Ханджи показалось, что она захлёбывается. Смехом или чем-то другим. Они остались с Ливаем вдвоём, остались здесь, в живых, они и несколько детей, две трети из которых могут возненавидеть Ливая за всё, что он сделал.       Глаза Аккермана в предрассветных сумерках наливались свинцом, Ханджи без ума бывала от него в такие моменты, особенно, если их объединяло по полбутыли хорошего вина. Были у неё чувства к Ливаю, были. Особенные. Другие.       А теперь на него обрушится и вся прочая её любовь.       — Смирись со мной.       Её любовь к жизни. Её любовь к людям. Её любовь к новому.       — У тебя нет иного выбора.       Выпадала роса, светало, серые глаза становились красиво-ртутными, небо светлело, дымом совсем больше не пахло, Ханджи смотрела на Ливая и не знала, что ещё сказать ему. Что сказать, чтобы убедиться в том, что они не потеряли Ливая. Что она не потеряла. Но ничего не приходило в голову. Немного защипало под бинтами. У Зоэ больше не было идей, она опёрлась о колени, чтобы подняться, но Ливай поманил её рукой: Зоэ не успела заметить, но он улыбнулся. Едва слышно усмехнулся, и губы его тронуло подобие улыбки. Было пусто, но девиация осталась. Он потянул её к себе за воротник и поцеловал. Обхватил за шею рукой, запустил ей язык в рот, распробовал, мысленно раскритиковал по старой привычке, после, отстранившись, прошептал:       — Осталась, трёхглазая. Ты осталась. И я тоже. Мы остались. Здесь. Сейчас. Не ищи того, кто прямо перед тобой.       Ханджи решила, что наедине с ним может позволить себе любую слабость. И что Эрвин, должно быть, чувствовал то же самое.       И обняла его в порыве не страсти, а любви: ведь тот, рядом с которым два подряд главы разведотряда могли позволить себе любую слабость, не был в состоянии позволить себе слабости вообще.