Мы вдвоём

      Прошёл уже год с тех пор, как Виктор уехал в Японию для того, чтобы тренировать Кацуки. Юрий Плисецкий переживал это очень болезненно, но ни одна живая душа не знала о том, что на сердце у парнишки. Он продолжал всё так же тренироваться, стремиться к невозможному и развиваться с бешеной скоростью. Он словно монстр набирал силы, изучал новое и в большинстве случаев схватывал на лету, почти без подготовки демонстрируя новые выученные программы. За год его когда-то юношеское нескладное тело вытянулось, набрало соки, плечи раздались вширь, появились рельефы мышц, ноги окрепли и стали больше походить на те, что принадлежат мировому призёру. О Викторе он старался не вспоминать, хотя иногда по вечерам на него находило что-то такое, что заставляло в груди больно сжиматься сердце и разгонять такую горячую и тягучую кровь по венам, казалось, густую, как смола. Тогда он садился на кровать, прижимаясь спиной к стене, подтягивал ноги, обнимая их, и утыкался носом в колени, зачем-то представляя раз за разом их первую встречу. Тогда Никифоров пообещал ему составить программу, с которой он войдёт во взрослую категорию, но… Что-то пошло не так. Этот чёртов Кацуки отнял его, словно оторвал часть плоти от Юрия, заставляя каждый раз нервно сжиматься, лишь только до уха доносились слова: «Юри Кацуки и его тренер Виктор Никифоров». Он не его…       — Да иди ты! — злобно рыкнул Юра, со всей злостью, что только была у него в теле, отшвыривая с кровати мирно лежащую игрушку тигрёнка. — Ненавижу тебя, Виктор!       Тишину его комнаты ничего не нарушало, даже наоборот — тихий шум улицы, доносящийся через приоткрытое окно, подчёркивал её, заставляя ушные перепонки почти рваться от этого давящего чувства. Сегодня было как-то особенно одиноко. В груди щемило пуще обычного, заставляя Юру яростно покусывать нижнюю губу, превращая её в ярко-красную и вспухшую полосу. Он смотрел в одну точку, чувствуя, как щиплет глаза от наступающей влаги, каждый раз вытирая только-только появляющиеся слёзы и уже докрасна растерев глаза. Да, сегодня было особенно одиноко.       «Ненавижу…» — вновь проносится в голове у юноши, и он роняет её совершенно небрежно, утыкаясь в собственные колени, через секунду наконец, разрезая тишину, будто лезвием, громким всхлипом.       На днях он узнал от Якова — своего тренера — что Виктор ненадолго приезжает в Россию, погостить, повидаться со своими родственниками, фанатами и заодно увидеть Юрия.       — Говорит, что очень скучал по тебе, хотел посмотреть, как ты вымахал и чего добился, — сказал ему тогда мужчина.       — Что, прям так и сказал? — с недоверием покосился он на мужчину, вскинув светлую бровь.       — Да, так и сказал.       — Как-то не верится. Скорее всего, просто сказал так, чтобы я не злился. Только не получится у него вину загладить.       Он был зол на Виктора, ненавидел его всей своей ещё молоденькой душой, каждый раз прожигая холодным и обжигающим взглядом фотографии мужчины в социальных сетях. Если бы Никифоров был рядом, он бы, непременно, почувствовал этот холод, эту ненависть и это мнимое безразличие к нему, потому что Плисецкий был более, чем уверен, что он уже давно перегорел к Виктору и сейчас в его сердце только ненависть. Но зелёно-голубые глаза всё так же дрожали белыми искорками, а светлые ресницы чуть подрагивали, глядя на надпись «online» в профиле Виктора. Почему-то в эти моменты ему становилось легко и светло на душе, Юрий был уверен, что сейчас он сидит в своей комнате и не общается с Кацуки, а просто просматривает новостную ленту или, может быть, смотрит очередной фильм. Парнишка знал, что это не точно, что фильм он может смотреть и с Юри, но утешал себя, дёргая за единственную ниточку, связывающую его с Виктором.       — Пусть приезжает, я не приду к нему на встречу, — хмыкнул парнишка, снимая коньки и небрежно пальцами, ещё обтянутыми в тренировочные перчатки, убирая с лезвия лёд. — Поди с этой чёртовой японской свиньёй притащится, да? Они же теперь как попугаи-неразлучники. Везде вместе.       Юрий громко усмехнулся, нервно дёргаясь, словно в этот момент к нему прикоснулся кто-то невидимый, повёл плечом и надел на лезвия коньков чехлы, убирая в отведённую ему нишу для обуви. В последние недели он так был занят тренировками, что ни на что, кроме сна и редких трапез ни времени, ни сил не оставалось, что уж там говорить о мыслях с участием Виктора. И вот сейчас тренер, будто плугом по только-только успокоившейся от прошлого посева земле, проехался по Плисецкому, заставляя вновь сердце больно сжиматься; взбороздил начавшие затягиваться раны, вновь заставляя их кровоточить. Ну, вот какого чёрта он вообще сказал, что Виктор приедет?! Разве не видно, что Юре на него уже давно всё равно?..       Вероятно, потому, что все вокруг видели обратное, Яков и сказал юноше. Чем безразличнее пытался держаться Плисецкий, тем ярче и отчётливее его окружение видело эту застывшую и очень болючую тоску по Никифорову. Его старались поддержать, но Юра только отмахивался, иногда даже грубо отправлял куда-то далеко, где ещё точно не ступала нога человека. И каждый раз он, словно раненный зверь, сжимался на своей кровати, вспоминая образ Виктора, его голос, его обещание…       И этим вечером он сидел, будто побитый щенок, сейчас уже громко хлюпая носом и тщетно стирая горячие слёзы, стекающие по его щекам. Он сам не понимал почему именно они льются, рад он или огорчён приезду Виктора, хотел бы его увидеть или лучше держаться подальше. Мысли шумным роем крутились в голове, шуршали, пищали, жужжали, словно пчёлы, а Юрий всё продолжал закусывать губу, уже чувствуя лёгкий свинцовый привкус во рту.       Он просидел так почти всю ночь, стараясь отвлечься, но это получалось лишь на пару минут, затем слова Якова вновь всплывали в голове, вызывая очередную порцию слёз. «Говорит, что очень скучал по тебе, хотел посмотреть, как ты вымахал и чего добился».       — Ненавижу… — снова шепчет Юра, шмыгая носом и утыкаясь в колени, в уже давно промокшую от слёз ткань.       И как бы ему хотелось увидеться с Виктором, снова посмотреть в его глаза и, конечно, в очередной раз сказать, какой он ублюдок. Но гордость не позволяла, демоном нашёптывая что-то о том, что к чёрту этого Никифорова, предал он Россию и русское фигурное катание, предал и самого Плисецкого.       — Алло, Яков? — рыкнул парень в трубку, когда на другом конце послышался сонный и очень недовольный голос мужчины.       — Плисецкий, ты сдурел?! Время видел?! Чего тебе?       — Где Виктор остановится?       — Не знаю, я писал ему, он ещё сам точно не решил на тот момент, но написал, что будет в своей квартире, где жил ещё до отъезда в Японию.       Ничего не ответив, Юрий сбросил трубку, отшвыривая телефон куда-то в сторону. Он с грохотом приземлился на пол, шурша, проехался полметра, залетая под кровать. А Юра тем временем тяжело вздохнул, укладывая подбородок в пространство между прижатыми к груди ногами. Теперь сомнений стало ещё больше, ведь он очень хорошо знал то место, где жил Никифоров, не раз бывал в его доме и даже иногда оставался на ночь, когда их посиделки задерживались. По коже пробежала толпа холодных и колючих мурашек, тело мелко задрожало, на глаза выступили свежие горячие слёзы.       «Да сколько можно-то?! — сам себя проклинал юноша, чувствуя, как горло разрывает тяжёлый и острый ком. — Разревелся как девчонка, ей богу… Ненавижу…»       Рассвет наступал как-то медленно, словно нарочно оттягивал время, почти останавливая его. Светло-синих занавесок еле-еле коснулись первые лучи солнечного света, сталкиваясь с тканью и будто разлетаясь по ней мелкими осколками. Юрий тяжело дышал, уже не находя в себе сил ни плакать, ни злиться, он просто смотрел в одну точку и думал. Думал о том, что ему стоит сделать, как правильнее поступить и пытался понять от какого его действия на душе станет легче. Казалось, что выхода нет и в любом исходе ему будет тяжело и больно, вновь на душе появятся ноющие и вечно гноящиеся от ненависти раны, которые ещё долго не будут заживать, как бы не пытаться их лечить. Уже даже фигурное катание не было в радость, Плисецкий занимался им лелея мечту однажды встретиться с Виктором на одном катке. Исход этой встречи для него был не важен: он полностью готов был проиграть ему, сдаться, даже не начинать борьбу, лишь бы просто побыть рядом, хоть на миг.       — Юрочка, вставай, — послышался мягкий голос матери, сопровождающийся уверенным стуком в дверь. — У тебя сегодня тренировка, кажется? А ещё я слышала, что Виктор приезжает. Ты пойдёшь с ним повидаться?       Плисецкий крепко вцепился пальцами в подушку, которую обнимал уже достаточно долго, ткань тревожно затрещала под этими тонкими, но сильными по-музыкальному длинными пальцами. От силы, что вкладывал в эту хватку юноша, костяшки даже побелели, казалось, вот-вот готовые сломаться. Он остановился, когда под мягкой кожей подушечек почувствовал первую прореху. Расцепив руки, он откинул подушку в сторону, тяжело выдыхая.       Сердце ныло, голова болела от усталости и бессонной ночи, с трудом скинув ноги с кровати, Юрий нащупал мягкие тапочки, в которые с лёгкостью просунул подмёрзлые ноги, шаркая по полу, направился к зеркалу. Темнота комнаты не позволяла посмотреть на себя, разглядеть хорошенечко своё отражение, но даже в этом полумраке было заметно, что светлые волосы вместе со свисающей на лицо чёлкой, были растрёпаны, раскиданы в разные стороны и даже больше напоминали птичье гнездо; глаза, опухшие и болезненно-красные, безразлично упёрлись в отражение, изредка бегая по худому, осунувшемуся за тяжёлую ночь лицу, отмечая отчётливые синяки под глазами. Рукой попробовав зачесать длинную чёлку, Юрий недовольно шикнул, дёрнув себя за спутавшуюся прядь, будто бы это делал не он сам, а кто-то другой. Тут же оставив это занятие, Плисецкий направился в ванную, всё так же продолжая шаркать подошвами тапочек по гладкому полу.       Миниатюрная женщина, худенькая, но с хорошими формами, суетилась на кухне, колдуя над завтраком. По всей квартире разлетался чудесный аромат чего-то печёного и сладкого, во рту даже начала собираться слюна, но Юра ещё громко сглотнул, нахмурившись, словно это было чем-то неприятным для него. Уже умытый и более-менее причёсанный, он сел, нелепо и громко плюхнувшись на стул, роняя на стол свои крепкие руки с тем не менее мягкими и тонкими ладонями.       — Ты как-то быстро встал, — обернулась на шум женщина, улыбнувшись, затем вновь отвернулась, продолжая готовить. — Я даже не ожидала, что ты поднимаешься с первого раза. Обычно тебя приходится долго будить.       — Я давно уже проснулся, — сиплым и осевшим голосом проговорил Юрий, чем заставил свою мать вновь обернуться на него, на этот раз уже с тревогой в глазах.       — Такое чувство, что ты вообще не спал. А ведь лёг вчера довольно рано…       — Кошмары снились, — коротко выдал Плисецкий, отворачиваясь от женщины, давая понять, что больше не хотел бы продолжать этот разговор.       — Держи, это только первая порция, — женщина подошла к столу, выставляя на него гору оладушек на небольшом блюдце и пододвигая к сыну пиалки с вареньем и мёдом. — Завтракай, сынок.       Она торопливо поцеловала сына в макушку, вновь возвращаясь к плите. А Юрий сидел за столом и смотрел на оладушки, те, в свою очередь, смотрели на него. Плисецкий словно не решался взяться за вилку и подцепить один из них, не отрывая взгляда смотрел, будто прося, чтобы еда сама прыгала в тарелку, а лучше — сразу в рот.       — Не хочу есть, — снова прохрипел он, но на этот раз голос не вызвал у матери нового волнения. Она, не отрываясь от сковороды, тихо напевала что-то под громкое шипение теста на сковороде.       — Нужно, Юрочка, нужно. У тебя сегодня ответственный день, последняя тренировка перед соревнованиями, тебе силы нужны. Так что кушай, — женщина немного помолчала, даже перестав петь ту весёлую мелодию, посмотрела на сына через плечо, затем отвернулась, тихо заговорив: — Ты с Виктором-то пойдёшь повидаться? Яков мне сказал, что он и ради тебя в Россию вернулся.       Как же больно эти слова полоснули по Юрию, будто острый нож по натянутым до предела гитарным струнам. Нервы парня, казалось, с таким же треском и жалобным звуком порвались, Плисецкий вскочил с места, ногой отметая стул, с грохотом падающий на пол, на котором только что сидел, громко шлёпнул ладонями по столу.       — Да достали вы все! Сдался мне ваш Виктор, мне на него вообще плевать!       Юра рванул с места, бедром зацепляя край стола и тоже по инерции двигая его немного в сторону. Стоявшая на столе кружка с кофе, вероятно, принадлежавшая готовящей женщине, со звоном опрокинулась, заливая белую скатерть ещё горячим напитком, подкатилась к краю и с треском упала на пол, разбиваясь вдребезги. Женщина тут же бросила своё место у плиты, кинулась к разбитой посуде, склоняясь над ней и жалобно простонав. В руках она держала два осколка, на которых были изображены лицо Виктора и её сына — Юрия. Эта фотография была ещё когда мальчику было семь лет, тогда он впервые встретился с уже известным на весь мир фигуристом. Она хранила эту кружку как зеницу ока, потому что оригинал фотографии давно уже потерялся, она не помнила, где плёнка, да и проявку фотографий сейчас уже почти не найти.       Но ничего этого — ни разбитую кружку, ни склонившуюся над ней женщину — Юрий видеть не мог. В этот миг он уже, громко хлопнув дверью, забежал в свою комнату, начав яростно выкидывать вещи из шкафа. Он собирался уйти прямо сейчас, пойти на каток и хоть немного отвлечься и отдохнуть от всех этих «Виктор приезжает, а ты знал? Пойдёшь с ним повидаться?».       Всё внутри кипело и бушевало, будто разыгралась настоящая буря, всё тело Юрия трясло крупной дрожью, он дрожащими руками быстро выхватывал из кучи валявшихся вещей первое, что под руку попадалось, из ящика вытащил чистый тренировочный комплект, переоделся, закинул вещи в рюкзак с коньками и вышел из дома, улавливая момент, когда мать отвлеклась на уборку разбитой чашки.

***

В дверь позвонили. Стройная низкорослая женщина тихими и лёгкими шагами подошла к двери, приподнимаясь на носочки и заглядывая в глазок. Нежданного гостя она тут же узнала, моргая широко распахнутыми от удивления глазами. Отступив всё так же на носочках от двери, она открыла входную дверь, широко улыбаясь стоящему перед ней человеку.       — Здравствуйте, Виктор! — тихо пропела она, отходя в сторону и пропуская мужчину.       — Здравствуйте, — с милой улыбкой повторил он.       — Вы, наверное, к Юре? — в ответ на её, вероятно, даже глупый вопрос, Никифоров молча кивнул, светлыми глазами оглядывая видимую часть квартиры. — А вы разминулись, он на тренировку ушёл, буквально минут сорок назад.       — Вот как, — протянул Виктор, перебирая пальцами монетку в кармане своего пальто. — Жаль, я хотел с ним увидеться в более неформальной обстановке.       — Может, пройдёте? Чаю попьёте, передохнёте с дороги.       — Пожалуй, да. Я только что с аэропорта, — улыбнулся Виктор, наступая на свою пятку и стягивая сначала один ботинок, затем второй.       Он скинул с себя пальто, отправляя его на вешалку, тихими шагами пробираясь в квартиру, словно заходил в новый мир. Виктор Никифоров, и правда, впервые находился в доме Юрия, как-то ему не удавалось заглянуть сюда, если возникали какие-то важные дела, которые нужно было обсудить, он всегда приглашал Юрия к себе.       Повинуясь приглашающему жесту женщины, он отодвинул стул, усаживаясь на него, и опуская плечи, полностью расслабился, откидываясь на спинку стула, глазами всё ещё бегая по окружающему его пространству.       — А вы надолго в Россию вернулись? — первой прервала повисшее между ними молчание женщина, разливая в кружки кипяток.       — Не думаю, скорее всего, на пару-тройку дней, не больше. В Японии у нас много дел, нужно готовить новую программу для грядущих соревнований.       — Очень жаль, что так скоро уедете, — вздохнула тяжело женщина, будто это был важный и для неё человек. — Вам чай или кофе?       — Кофе, пожалуйста.       — А почему вы решили уехать в Японию? Почему в России не начали карьеру тренера?       Виктор вдруг вздрогнул, на его щеках прокатились желваки, он до боли стиснул зубы, даже потупив глаза со светлыми ресницами. Хозяйка поставила перед ним кружку с ароматным кофе, а он так и не смог сказать ни слова. Женщина, кажется, чувствующая это, не торопила с ответом, не задавала новых вопросов, просто ждала, тихо отпивая из своей кружки чай, да иногда поглядывая на Виктора.       — Я решил, что хочу закончить свою карьеру фигуриста, но Яков, как вы знаете, был категорически против, — Никифоров вздохнул как-то тяжело, будто от этого его ответа зависела чья-то жизнь, возможно, даже его собственная. Он сделал глоток из кружки, тихо продолжив: — Если бы я остался в России, на меня продолжалось бы это давление, притом не только со стороны Якова, но и со стороны фанатов, друзей, родни… Оно и сейчас есть, но игнорировать его на расстоянии, по интернету, куда легче, чем если бы оно было в живую.       Виктор закусил губу, замолчав. Он словно подбирал слова, пытаясь оправдаться перед этой совершенно незнакомой ему женщиной, которую он видел пару-тройку раз, когда она приходила забирать Юрия с занятий по фигурному катанию.       — Как-то я наткнулся на видео, где мою программу показывал японский фигурист. Я загорелся идеей уехать из страны и стать его тренером, чтобы…       — А Юра скучал о вас, — перебила его хозяйка, вздохнув и даже будто бы укоризненно глядя на мужчину. — Вы же ему обещание дали, он места себе не находил, всё нервничал и злился. Я через знакомых ему помогла с билетом в Японию, чтобы он мог с вами поговорить, расставить все точки над «i»… — Она чуть ссутулилась, опуская свои мягкие плечи и держа обеими ладонями с изящными тонкими пальчиками кружку с напитком. — Вернулся он ещё хуже, казалось, чем был. Он проиграл, я видела то их сражение, и ничуть не виню тех, кто выбрал Юри — вашего подопечного, но… — Женщина тяжело вздохнула, отмахнувшись. — Он мой сын, мне сложно судить.       Виктор сидел, глядя в кружку и взглядом очерчивая пузырьки, ещё оставшиеся на поверхности. Он почти сжимался от вновь повисшей тишины, потупив взгляд, словно провинившийся ребёнок. В голове стучали слова женщины, сердце грустно и больно сжималось, заставляя Виктора медленно втягивать воздух через нос, будто это могло помочь ему успокоиться. Он кинул взгляд на хозяйку из-под ресниц, попробовав улыбнуться.       — А где он сейчас тренируется? Там же? Я бы хотел его увидеть.       — Да, там же, — она, кажется, даже встрепенулась. — Вы ещё помните адрес?       Виктор утвердительно кивнул, оставляя так и не тронутый кофе в сторону и благодаря женщину за гостеприимство, проследовал в коридор, одеваясь, и покинул квартиру Плисецких.

***

      Юрий зашёл на каток, даже несмотря на то, что охранник был явно против. Однако, он знал парнишку, потому активно махнув в его сторону рукой, перестал возмущаться и вновь уткнулся взглядом в небольшой телевизор, экран которого покрывала крупная цветная рябь и за ней можно было разглядеть лишь слабые очертания людей, которые что-то делали, куда-то ходили, о чём-то разговаривали.       Плисецкий, проскользнув в раздевалку, переоделся, достал свои коньки, всё ещё чувствуя, как от злости пылают его щёки и кончики ушей. Рваными и грубыми движениями он затянул шнурки на коньках, зачесал непослушную светлую чёлку и, кинув вещи на скамейку, направился в сторону выхода на лёд. С лезвий Юрий снял защиту, сделал несколько шагов, чувствуя, как под ногами шуршит ещё не тронутый и только-только залитый искусственный лёд. Вдохнув прохладный и свежий воздух большого помещения, он натянул на руки перчатки и легко скользя по льду, сделал несколько кругов для разминки.       На самом деле, ему сейчас не очень хотелось повторять свою программу или выполнять какие-то упражнения, просто так вот покататься, чувствуя под ногами лёд, тоже вполне себе успокаивающее занятие. Он катался то вперёд спиной, то вновь лицом, губами ловя создаваемый им же ветер, чувствовал, как развиваются его волосы от небольшой, но, всё же скорости. Тревога и злость медленно отступали, Плисецкий закрыл глаза и просто катился вперёд, иногда подпрыгивая и делая полуобороты и обороты. Сейчас ему было хорошо, он почти успокоился, почти перестал терзаться тем же вопросом, что задавали ему все вокруг: «А пойдёт ли он увидеться с Виктором?».       Где-то глубоко внутри до сих пор жила обида на Никифорова, которая, казалось, с каждым новым днём, с каждым совместным с Кацуки фото в соцсетях въедалась в юную душу всё больше и больше, впивалась своими острыми когтями, не желая отпускать добычу. Иногда Юрий до боли заламывал руки, лишь бы хоть как-то отвлечься, а сейчас он понял, что всё, что ему нужно — это лёд. Лёд, который напоминал ему о Викторе, лёд, на котором он проиграл треклятому Кацуки и лёд, который до сих пор помогает ему держаться и совсем не впасть в пучину отчаяния. Вот так вот просто закрыв глаза, ездить по катку, не думая совершенно ни о чём — это уже для Юрия было счастьем.       Он вдруг встал в позицию, отчётливо чувствуя в себе силы пройтись по программе, что придумал сам для соревнований. У столика, что стоял у входа на лёд, он нашёл пульт, быстрыми движениями потыкал на кнопки в поисках нужной композиции и вновь вернулся на лёд. Сделав пару глубоких вдохов и выдохов, он полностью расслабился, вновь закрыв глаза и ожидая музыку, под которую должен был выступать.       «Лебединое озеро» Петра Ильича Чайковского. Юрий и сам не понимал, почему его выбор пал на это совершенно не подходящее для него произведение, почему он захотел выступать под что-то столь лирическое и даже можно сказать, что трагическое. Почему он столько смысла вкладывал в этот танец, в эту музыку, в эти движения… Всё это оставалось неизвестным и для самого Плисецкого, и для Якова, больше никто не мог оценить это выступление, так как Юрий приказал тренеру держать его в секрете. Опять же, он сам не знал почему.       Плавное движение руки и первый толчок, заставляющий его проехаться несколько метров спиной, прежде, чем он вновь развернётся. Прыгнув он почти идеально делает двойной флип, чуть качнувшись, приземляясь на лёд. Широкими размахами длинных ног он продвигается вперёд, наклоняясь и словно черпая невидимую воду, разбрызгивает её вокруг всё теми же плавными, даже почти нежными движениями. Юрий открывает глаза лишь на секунду, чтобы удостовериться, что не врежется в бортик в самый ответственный момент, прикусывая губу, тихо, почти неслышно напевает себе мелодию, доносящуюся из колонок откуда-то с потолка и стен. В каждом его движении столько драматизма и даже боли, столько переживаний, отчаяния и надежды. А перед глазами стоял Виктор, образ его был настолько ясным и чётким, что казалось, он вот-вот появится где-то рядом. Плисецкий до боли закусил нижнюю губу, делая очередной прыжок и удачно приземляясь на лёд, чуть прокатившись по нему перед следующим прыжком. В голове больно стучало сердце, перемешивалось с музыкой, будто выбивало из организма пот, выступающий на висках, обмётанных светлыми пушистыми волосками, скатывающийся ниже, к подбородку юноши и капая куда-то на лёд. Вместе с солёным потом пришли и слёзы, вновь напоминая Плисецкому насколько он сегодня сентиментален.       Сейчас он понимал отчётливо и ясно, словно бы читал свои мысли с бумаги, а не держал в голове, — он хочет увидеть Виктора. До боли под рёбрами, до дрожи во всём теле, до потери сознания. Он хотел видеть его, не важно, чтобы он чувствовал — всё пройдёт — и гнев, и злость, и обида, всё исчезнет со временем, пусть даже Никифоров разворошит его душу намного больше, чем это сделал Яков, сообщая о приезде. Он всё переживёт, он сильный. Он будет стараться и дальше, чтобы, непременно, превзойти Кацуки Юри, чтобы превзойти самого Виктора и, наконец, показать ему себя, раскрыть его глаза, заставить посмотреть в свою сторону и самое главное — задержать на себе его взор.       Музыка закончилась и в здании вновь воцарилась тишина. Тяжёлое дыхание Юрия, казалось, было слишком тихим, чтобы нарушить эту густую пелену почти мёртвого молчания. Он стоял в финальной позе, дальше не двигаясь, словно если он это сделает, то разрушит какую-то сказку, сейчас окружающую его. Однако, нашлось нечто другое, что разорвало будто взрывом тишину, заставив Плисецкого испугаться и резко развернуться, не удержавшись на ногах, упасть на лёд.       Чьи-то громкие хлопки, доносившиеся из тени неосвещённых ещё трибун, чей-то тихий, но пробирающий до костей голос.       — Это великолепно, Юрий, — тело юноши занялось мурашками, когда он искал глазами в практически непроглядной тьме обладателя этого голоса. — Яков, конечно, сказал, что ты сам сделал себе программу, но я не думал, что это будет настолько потрясающе!       Словно чудовище, боящееся дневного света, говоривший сделал осторожный шаг, попадая прямиком в полоску солнечного света, пробивающегося сквозь небольшое окно, висевшее в стене почти под потолком. Высокий статный мужчина появился перед Юрием, будто представляясь ему впервые, он двинулся к лестнице, чтобы спуститься на лёд, не проронив больше ни слова. Молчал и Плисецкий, всё так же сидя на льду и пытаясь унять дрожь в ногах и руках. Тряхнув серебряными волосами, мужчина ступил на лёд, демонстрируя Юрию, что тоже успел надеть коньки, подъехав к юноше и протянув ему руку.       — Ты так вырос, Юрий, — улыбнулся он своей самой обворожительной улыбкой. — И я имею ввиду не только твой физический облик. Ты вырос и в фигурном катании.       — Виктор… — тихо прошипел Плисецкий, глядя на нависающего над ним мужчину из-под светлых ресниц. — Какого чёрта ты здесь делаешь?       — Я тоже рад тебя видеть, — чуть склонив голову на бок, ответил Виктор. — Кажется, Яков должен был тебе сказать, что именно я делаю в России.       Юрий грубо оттолкнул протянутую к нему руку, самостоятельно вставая и отряхивая чёрные штаны от попавшего на него льда. Он из последних сил старался не поднимать глаз, чтобы не встретиться взглядом с тем, кого ждал целый год. Того, по кому скучал и из-за кого не спал ночами. Стиснув зубы, он отвернулся, вновь покатившись по льду, делая вид, что, как и прежде, находится в помещении совершенно один.       — Ты не хочешь даже разговаривать со мной? Так сильно обиделся?       Плисецкий резко развернулся на сто восемьдесят градусов, выгоняя из-под лезвий своих коньков ворох соскоблившегося в ту же секунду льда, ненавидящим, по-звериному горящим взглядом окинул Виктора, громко и неприязненно фыркнув.       — Чем же я заслужил твою ненависть? — продолжал говорить Виктор, разводя руками. Кажется, что он искренне не понимал о чём хочет вербально сказать его собеседник.       — Серьезно, Виктор? — рыкнул Юра, делая шаг навстречу мужчине. — Ты это серьёзно?! Ты, и правда, не понимаешь почему я злюсь?!       Виктор опустил руки, продолжая безмолвно стоять и смотреть на парнишку, на его перекосившееся от гнева лицо и покрасневшие как у демона глаза. Он стоял в паре метров от Виктора и от его взгляда по спине раз за разом пробегал холодок с толпой мурашек. Никифоров и правда, не понимал, чем разозлил Юру, он надеялся на совершенно другой приём, по крайней мере ожидал услышать в свой адрес «Здравствуй», но…       — В твоей программе есть небольшие прорехи, некоторые движения недостаточно плавные для этой мелодии, — постарался быстро переменить тему Виктор, потирая рукой висок.       — Без тебя разберусь, — рыкнул в сторону Плисецкий, с силой отмахиваясь рукой, будто бы Виктор был назойливой мухой, летающей рядом.       — Я приехал, чтобы увидеть тебя, а ты так холодно встречаешь, — в голосе Виктора, кажется, дрогнуло что-то грустное, даже печальное.       — А я должен был упасть тебе в ноги и благодарить, что снизошёл? — рыкнул в ответ Юрий, сжимая кулаки до дрожи в руках. — Свалил в свою Японию, вот и живи спокойно там. Нечего в Россию заявляться!       Он развернулся теперь к Виктору лицом, всё так же опустив взгляд и разглядывая лёд, направился к выходу, но тут сильная и широкая ладонь Никифорова задержала его, рывком притягивая к себе. Сопротивляться у Юрия толи не было сил, толи он просто не хотел этого делать, но он почти покорно остановился, слушая, как в ушах колотится его разволновавшееся сердце.       — Юр, ты пойми, — тихо заговорил Виктор, глядя в затылок стоящего перед ним Плисецкого. — Это ведь последний мой приезд может быть. Я, наверное, в Японию с концами переберусь. Мы с Юри помолв…       — НУ И ВАЛИ!!! — что было сил закричал Юрий, сжимаясь всем телом.       Его голос эхом оттолкнулся от стен, зазвенев в полумгле помещения, по телу била крупная дрожь, он стиснул до боли зубы, играя желваками и громко сгладывая слюну. Виктор молчал, боясь нарушить эту мимолётную тишину, но первым заговорил, а точнее — закричал, сам Плисецкий.       — Вали!! Проваливай в свою Японию!! Не возвращайся никогда, понял?!       Он повернул голову к держащей его руке и только сейчас заметил блеснувшее в тонкой полоске света кольцо. Резко развернувшись, Юрий наотмашь ударил Виктора куда-то по лицу свободной рукой. К удаче последнего, рука была левой, удар точно не получился таким, каким бы хотел сделать его Юрий, вкладывая в него всю свою ненависть к этому мужчине. Выпустив руку юноши из своей, Никифоров машинально схватился за ушибленную щёку, но тут же получил удар в челюсть, уже правой и вполне сильной рукой.       — Не смей мне пиздеть про то, что ты соскучился и хотел посмотреть на меня! Не смей мне лгать, что приехал ради меня! Ты приехал, чтобы успокоить свою совесть, грёбаный ты лицемер!       Плисецкий почти выплюнул эти слова Виктору в лицо, разворачиваясь и стремительно покидая лёд. В раздевалке он быстро скинул с себя коньки, даже не очищая лезвий ото льда, забыв про защиту, так и оставшуюся на столе, кинул коньки в свой ящик и выбежал на улицу прямо в тренировочной одежде. Хотелось скорее покинуть это место, не давая Виктору и малейшего шанса догнать его. Юра бежал быстро, порой расталкивая встречных прохожих, на несколько секунд закрывая глаза и отчётлива слыша, как голос Никифорова произносит его имя. «Юрий, Юрий, Юрий…».       — Ненавижу тебя, придурок! — заорал на всю улицу парень, в очередной раз отталкивая от себя какого-то мужчину, спокойно проходившего мимо.       Он сам не понял, как оказался дома, очнулся только на пороге квартиры, стаскивая с себя обувь и откидывая рюкзак в сторону. Тяжело выдохнув, Плисецкий упал на небольшую тумбу в прихожей, стиснув зубы и глядя в одну точку. На его громкий хлопок дверью в коридор вышла мать, встревоженно осматривая сына. Отчего-то язык у неё не поворачивался спросить, как всё прошло, потому что Юра вернулся раньше положенного, притом намного раньше, да и вид его говорил сейчас о том, что лучше бы его никто не беспокоил.       Юноша вскинул глаза на стоящую перед ним женщину, полоснув её без ведомой причины ненавидящим взглядом, в котором отчётливо читалась обида и разочарование. Как же сейчас ему хотелось закричать, кинуться на Виктора и побить до полусмерти, лишь бы только забыть эти светло-голубые глаза, так мягко и по-доброму глядящие на Кацуки и так, казалось, холодно и безразлично — на Плисецкого. Встреча их прошла сегодня как-то смято и странно, завтра соревнования и они вряд ли уже смогут увидеться, Юрий будет полностью поглощён важным для него днём, а Никифоров, наверняка, не задержится здесь больше, чем на пару дней.       «Конечно, разве может он без своего идиотского Кацуки прожить?» — фыркнул Юра, наконец, вставая с места и молча следуя в свою комнату, лишь отрицательно качая головой в ответ на вопрос матери о том, голоден ли он. Плисецкий думал лишь о том, что ему попадёт от Якова, когда тот не обнаружит своего подопечного на тренировке, но разве мог Юрий вернуться, зная, что там его, наверняка, будет поджидать Никифоров? А вот его юноша сейчас хотел видеть меньше всего.       Упав на кровать в полном бессилии, будто бы он, действительно, занимался весь день, без перерывов и пауз, Юрий закрыл глаза, тяжело вздыхая. Сон быстро, но мягко подкрадывался на своих почти кошачьих лапках, сказывалась бессонная ночь и темнота быстро наступала, беря свои права и медленно и плавно заталкивая Плисецкого в мир сновидений. Ему уже даже начали мерещиться какие-то забавные вещи, на губах появилась чуть заметная улыбка, а ресницы мягко подрагивали, но его это умиротворение разрушило жужжание мобильного телефона. Плисецкий вскочил резко, неожиданный звук заставил его испугаться, и теперь он сидел на кровати, оглядываясь по сторонам и тяжело дыша, пытаясь быстро сообразить, что происходит.       — Чёртов Яков, — даже не смотря на экран телефона, Юрий уже знал, кто беспокоил его. — Да?       — Юрий, ты где? Почему ты не на катке? — голос мужчины был сухим и строгим.       — Потому что туда припёрся грёбаный Виктор. По-твоему, я должен был стоять рядом с ним и мило беседовать?       — У тебя завтра соревнования! И тебе должно быть глубоко наплевать, кто смотрит на тебя на тренировках! Да что с тобой, Плисецкий? Ты сам не свой последнее время. Я никогда не видел тебя в таком мерзком состоянии…       — Если Виктор убрался оттуда — я приду.       — Хорошо, я всё понял, — вздохнул Яков. — Приходи, его здесь уже нет.       Услышав успокаивающие для себя слова, Юрий сбросил вызов и с тяжёлым вздохом поднялся с кровати, вновь начиная собираться. Он уже облачён в тренировочную одежду, так что на сборы не уйдёт много времени, однако, стоило бы сходить умыться, чтобы снять с себя это ужасное чувство сна, давившее на него.

***

      — Ты ведь понимаешь, что он не будет с тобой разговаривать? — обратился Яков к рядом стоящему мужчине, убирая телефон в карман спортивной куртки.       — Да, понимаю, — тихо выдохнул Виктор, словно провинившийся щенок, устремляя взгляд в пол. — Я даже и подумать не мог, что всё будет настолько серьёзно.       — А ты, и правда, надеялся, что он примет тебя с распростёртыми объятиями? В конце концов, ты ему первому пообещал программу поставить, а в итоге переметнулся к японцу.       Никифоров снова замолчал. Он думал о чём-то своём и, кажется, не собирался посвящать в эти размышления своего бывшего тренера, слишком уж они были личными. Закусив губу, он поднял глаза на седовласого мужчину с уже давно заметной лысиной на голове, чуть улыбнулся, наконец, прерывая повисшее молчание:       — Вообще, я хотел бы ему помочь с этой программой. Она у Юрия хорошая, если честно, я удивлён, что он сам её поставил, но, всё же, неопытность в этом деле видна.       — Я пытался сказать ему это, но он упорно отказывается вносить изменения, — вздохнул Яков.       — Просто попробуй показать ему плюсы этих нововведений. Например, в первой части, когда музыка ещё плавная и мягкая, стоит сделать не тройной аксель, а двойной тулуп. Это значительно облегчит ему задачу и сэкономит силы во второй части. А вот уже во второй половине заменить тройной тулуп на тройной аксель, следом тройной Риттбергер. Это и по очкам выйдет больше и в плане выполнения будет легче.       — Это, действительно, лучше, — Яков погладил пальцами свой подбородок, обмётанный двухдневной седой щетиной. — Я предлагал ему нечто иное, но твои поправки гораздо лучше, Виктор. Всё же, ты по истине заслуживаешь право самого талантливого фигуриста России.       — Вот только не проси меня вернуться обратно, — посмеялся Никифоров, похлопав мужчину по плечу. — У меня уже есть достойная замена, так что я даже не переживаю за российское фигурное катание.       — А теперь сядь куда-нибудь на трибуны, чтобы тебя не было видно, — тяжело вздохнул тренер, потирая виски. — Иначе этот маленький стервец опять скандал устроит. Оно нам надо?       — Нет, я пойду, Яков, — улыбнулся Виктор в ответ, отрицательно качая головой. — У меня ещё много дел и куча назначенных встреч, на которые хотелось бы успеть до отъезда. Рад был повидаться с тобой.       Он протянул свою крепкую молодую руку для рукопожатия, с негромким хлопком Яков ухватился за эту ладонь своей морщинистой, по-старчески усохшей, но, тем не менее, тоже крепкой рукой, несколько раз тряхнув в пожатии руку Виктора. Никифоров быстро развернулся на каблуках, широкими, но уверенными шагами направляясь к выходу, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха вновь столкнуться с Юрием. Если это произойдёт — наверняка, тренировка для парня будет испорчена, а так как завтра соревнования, то Юрию бы стоило направить все силы и мысли в одно русло — в фигурное катание.

***

      Заходя на лёд, Юрий первым делом осмотрел взглядом все трибуны, внимательно вглядываясь в темноту и стараясь найти там знакомый силуэт. Он подозревал, что Яков мог его обмануть, пойдя на поводу у Виктора и соврать, что тот ушёл, тем самым вновь устроив совершенно нежеланную, как убеждал сам себя Плисецкий, встречу.       — Я же тебе сказал, что он ушёл, сколько ещё по сторонам крутиться будешь? — недовольно начал Яков. — Лучше поскорее приступай к тренировкам. У меня есть некоторые изменения для твоей программы и на этот раз тебе стоит к ним прислушаться, если ты настроен на победу.       Плисецкий лишь молча смотрел на мужчину, нахмурив светлые брови и сопротивляясь желанию отказаться от изменений в программе. Он придумал её сам от и до, лишь маленькие поправки вносил Яков, помогая разгрузить какие-то моменты и сделать их менее насыщенными. Но Юрий упорно болел за то, чтобы оставить всё без изменений, только лишь упоминание о победе в грядущих соревнованиях заставило его закусить язык, молча выслушивая все указания тренера.       — Тебе всё понятно? — получив утвердительный кивок в ответ, мужчина тоже кивнул. — Тогда давай попробуем всё это на практике.       Яков сделал пару шагов в сторону, а Юрий выехал на середину катка, принимая начальную позицию. Он закусил губу, ожидая музыки, что вот-вот должна политься из колонок плавной волной накрывая его и унося в мир, где есть только он, лёд и коньки, на которых он стоит.       Тихий вдох. Прикрыв глаза, Юрий слышит первые ноты, начиная двигаться на льду. Скользя по гладкой поверхности, он в каждое движение вкладывает все чувства, что есть внутри: от ненависти до любви, от отчаяния до невероятной, почти детской радости и надежды. Яков всё это время лишь завороженно смотрит на юного парня. Через полгода ему семнадцать, впереди вся жизнь, полная побед и поражений, выступлений, соревнований, конкуренции. Мужчина смотрел с лёгкой улыбкой на тонких, испещрённых морщинками губах, чуть прищурив глаза. Он был уверен, что Юрий ещё не единожды взойдёт на пьедестал золотого призёра и превзойдёт самого Виктора, если будет продолжать в том же духе.