Мы вдвоём

      Утро следующего дня для Юрия наступило как-то слишком быстро. Изнурительная тренировка и предшествующая ей бессонная ночь, сказались как нельзя ясно: Плисецкий заснул сразу, как только голова его коснулась подушки. Ему ничего не снилось, но сам сон был крепкий, чёрная густая темнота надёжно сжимала его в своих объятиях, давая молодому организму ту крупицу отдыха, что была необходима перед важным днём. Но, вопреки нормальному и спокойному сну, Юра всё равно проснулся разбитым и немного опухшим.       Тихо встав со своей кровати под яростный звон будильника, он медленно проследовал в ванную, ещё с полузакрытыми глазами, втягивая прохладный воздух комнаты, Плисецкий, спотыкаясь о дверной порог и плечом сталкиваясь с косяком, опёрся на стену, в паре шагов от раковины с зеркалом. Его сонное состояние быстро начало рассеиваться, как только до пробуждающего мозга начало доходить, что сегодня за день, в груди моментально что-то ёкнуло, растекаясь горячей кровью по всему организму, а в животе начало «посасывать под ложечкой».       «Волноваться сейчас нельзя… — тихо сам себя начал успокаивать Юра. — Если перенервничаю — провалюсь в выступлении. Так ведь уже не раз случалось, поэтому нужно взять себя в руки…»       Однако, сердце только больше и больше начинало трепетать, с каждым разом рассылая вдоль спины леденящий холодок, вызывающий за собой толпы мурашек. Было страшно, было волнительно, но ещё помимо всего этого было больно и грустно от того, что Виктор не увидит выступления. Плисецкий тяжело вздохнул, понимая, что так и не избавился от мыслей о своём бывшем тренере, что так и не выкинул его из головы, чтобы начать думать только о фигурном катании. Прикусив губу, юноша, наконец, преодолел те пару шагов, что разделяли его с раковиной, выкрутил холодную воду почти на максимум и, содрогаясь от брызг и прикосновения воды к лицу, начал умываться.       Только сейчас почему-то решило прийти сожаление о том, что вчера он слишком резко отреагировал на Виктора. Только сейчас мозг говорил, что мужчина приехал, чтобы повидать Плисецкого, но обида, будто вставая с колен, почти уже поверженная и задавленная этими светлыми чувствами, строго продолжала твердить: «Он помолвлен с Кацуки».       А ведь, действительно, что заставило Виктора сделать это? Ведь не сам японец предложил ему связать судьбу, верно? Кажется, это не в его менталитете, да и если рассматривать их пару, то Кацуки — это «женщина», а, следовательно, он не может сделать предложение своему мужчине. Хотя, кто знает, быть может этот человек вообще ломает все стереотипы…       И вновь ярость пришла на место сожаления, заставляя Юрия сжать руку в кулак и замахнуться, лишь в последний момент затормозив и смягчив удар. С силой ударив по фарфоровой поверхности раковины, юноша закусил губу, чувствуя, как и волнение, кажется, начало отступать, оставляя место только злости, но это было совершенно не то состояние, с которым ему нужно отправляться на соревнования.       Ещё раз плеснув в лицо холодной водой, Плисецкий попытался отвлечься, думая о том, что сегодня его ждёт важный день. В груди щемило, но от чего точно — уже неизвестно, кровь казалась какой-то густой и тягучей, даже будто бы с трудом перебираясь по венам, она словно делала тело в несколько раз тяжелее. Юрию с огромным трудом давались шаги, хотя к ногам его не было привязано по гире в десять килограмм каждая, но это ощущение не покидало его.       Солнечная кухня, в отличие от завешанной комнаты самого Плисецкого, встретила парня яркими лучами, тут же заставляя прикрыть рукой лицо от резкого удара по глазам. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть и, проморгавшись, начать нормально оглядывать всё вокруг. Первое, что бросилось в глаза — его костюм, расшитый стразами на лёгкой сетке, белоснежный, не имеющий ни одного другого цвета в этой гамме. Конечно, ведь сегодня Плисецкий будет показывать всем лебедя, красивого и одинокого. От своих же мыслей юноша как-то презрительно хмыкнул, не то осуждая самого себя, не то просто удивляясь глупости своих размышлений.       На кухне вновь хлопотала его матушка, собирая что-то в небольшой пластмассовый контейнер. Рядом с ним же стоял термос, который, вероятно, тоже будет всучен Юре при отправлении на прогон перед соревнованиями. Сама же она придёт чуть позже, к тому времени, как соревнования официально откроют.       — Доброе утро, — ещё хриплым ото сна голосом проговорил Юрий, подходя к обеденному столу и нелепо плюхаясь на стул.       — Ой, сынок, ты встал, — с улыбкой встретила его женщина, в первые секунды будто бы даже испугавшись внезапному появлению парня. — Я всё приготовила тебе, после выступления, наверняка, голодный будешь, так что тут твои любимые пирожки.       Она мягко улыбнулась, в пару шагов преодолев разделяющее их с сыном расстояние и провела тонкой рукой по растрёпанным светлым волосам. Так же стремительно, как и подошла, она вернулась к плите, продолжая готовить. Аромат жаренного теста приятно ласкал нюх, заставляя Юру почти проснуться и прийти в себя. Сон отступал, но как-то медленно, даже не смотря на совсем недавний прилив злости. Поставив локоть на стол, юноша уронил голову в свою ладонь, уставившись в стоящую перед ним солонку, наполовину наполненную солью, рассматривал её, словно она сейчас была важнее всего на свете. Голова была пустая, только кровь больными толчками билась в череп, вновь говоря о том, что приходит волнение.       — Кусок в горло не лезет, — отодвинул от себя тарелку с ароматными и только что приготовленными пирожками.       — Юра, ты и вчера вечером плохо поел… — вздохнула так типично по-матерински женщина, даже слегка всплеснув своими изящными ручками. — Так ведь и в голодный обморок свалиться недолго, прямо на катке!       — Да успокойся ты, всё нормально будет, — фыркнул в ответ Плисецкий, отводя от неё взгляд.       Его организм настойчиво требовал еды, но вот только сам юноша чувствовал, что, если хоть кусочек попадёт в желудок — его, непременно, стошнит. И в лучшем случае — по дороге на каток. Покусывая губу, он сидел, вновь вернувшись глазами на солонку, которая будто притягивала взгляд Юрия к себе, медленно потягивал сладкий кофе с молоком и ни о чём не думал. По крайней мере, так ему казалось, до той секунды, пока в сознании вновь не проблеснуло знакомое до боли имя.       — Пора собираться, — выдохнул Юра, вставая с места и направляясь сначала за костюмом, предусмотрительно упакованным в мешок для одежды, а затем и за своей спортивной сумкой.

***

      — «Добро пожаловать на ежегодные соревнования по фигурному катанию!» — объявляет голос из граммофона, почти оглушая зал своей звонкостью.       Юрий, недовольно морщась от режущего по ушам звука, отставая лишь на пару шагов, следует за Яковом. Собравшиеся возле входа люди, огороженные специальным забором, уже узнали молодого фигуриста, радостно и трепетно выкрикивая его имя. Под ноги летели мягкие игрушки и одинокие алые розы в прозрачной плёнке. У Плисецкого не было ни сил, ни желания подбирать эти давно приевшиеся презенты, их соберут специальные люди, потом отдав фигуристу. Однако, кто-то из толпы таки смог привлечь внимание юноши, что было сил, запустив толстенным букетом, который прилетел Юре прямо в голову.       — Да твою мать, совсем ополоумели что ли?! — прорычал парень, злобно осматривая ту часть толпы, откуда предположительно прилетел подарок.       В толпе на секунду показалась знакомая пепельная голова, но также быстро, как появилась, она исчезла, оставляя у Юрия чёткое ощущение миража. Яков обернулся, уже стоя совсем в дверях и глядя на своего ошарашенного подопечного, жестом подозвал юношу к себе. Всё ещё лежавший в руках шикарный букет белых роз, Юрий сжал, что было сил, чувствуя через яркую упаковку пробивающиеся шипы, которые, однако, не могли принести ощутимой боли. Он сделал пару шагов в сторону тренера, ещё раз осматривая толпу и вконец убеждаясь, что это была лишь игра его подсознания, проекция желаемого на не устраивающую его действительность.       Плисецкий вручил букет Якову, а тот, в свою очередь, попросил найти вазу или что-то вроде того, чтобы поставить цветы. Странно, но он так трепетно не относился к подаркам Юрия никогда, обычно просто складировал нескончаемые цветы и игрушки в одну кучу, растения вяли, зачастую не доживая до конца соревнований, а игрушки терялись или случайно попадали в мешки с мусором. Но этот букет чем-то зацепил мужчину, как видимо.       Юрий втянул носом воздух, расстёгивая спортивную куртку и убирая её в отведённый шкафчик, следом пошли джинсы, носки. Всё это уже через полминуты сменилось сценическим костюмом, богато поблёскивающим в свете тусклых электрических ламп раздевалки. Надев коньки, юноша подошёл к зеркалу, покрутившись перед ним, собирая в хвост светлые волосы и рукой зачёсывая чёлку. Сегодня его выступление слишком мягкое и нежное для его привычного грубого образа.       — Готов? — раздался сухой голос Якова за спиной, и Юрий невольно вздрогнул.       Он повернулся, найдя глазами мужчину и утвердительно кивнув. В горле как будто бы застрял ком, не дающий произнести ни звука, мешался и казался даже каким-то материальным. Плисецкому даже казалось, что дышать стало труднее, оттого его грудная клетка начала вздыматься чаще. Он чувствовал сейчас себя рыбой, выброшенной на берег, что не в силах добраться до родного дома и вдохнуть жабрами живительной для неё воды. Или, может быть, можно было сравнить его с птичкой, бьющейся в клетке, пойманной не то охотником, не то каким-то любителем, просто покусившимся на красоту этого создания. Но если речь шла о Викторе — человеке, что держал взаперти Плисецкого, то он, определённо, охотник. Опытный и безжалостный.

***

      — На льду Юрий Плисецкий, золотой призёр чемпионата мира среди юниоров. В этом году он уже вошёл во взрослую категорию…       Уши будто заложило, Плисецкий ничего не слышал, кроме бешенного стука собственного сердца, кровь, до этого густая и тягучая как смола, сейчас, казалось бы, растопилась, разгоняясь по венам, набирая сумасшедшую скорость, заставляя сердце работать ещё чаще.       Музыка началась как-то слишком внезапно, Юрий даже вздрогнул от неожиданности, дыхание перехватило, дышать стало просто нечем, словно воздух вокруг выключили, оставив Плисецкого умирать. Но через несколько секунд его лёгкие вновь наполнились кислородом через шумный вдох, а он продолжил выступление, будто бы ничего и не происходило. Музыка гремела из колонок, наверное, пуще прежнего, ещё сильнее, чем на тренировках, Плисецкий иногда от волнения задерживал дыхание, но, когда воздуха становилось мало, вновь вздыхал. Его глаза слишком быстро и сумбурно бегали по залу, не в силах уловить ни одного лица — как знакомого, так и не знакомого. Всё тело трясло от волнения, но эту дрожь, благо, мог видеть и чувствовать только сам Юра. Первый прыжок и он, собрав все силы, делает установленный, как ему казалось, Яковом двойной тулуп. Приземлился не слишком удачно, но ошибки засчитать не должны. В груди всё сжалось, рассылая холодом по всему телу этот комок, будто разбрызгивающийся в стороны, по рукам и ногам. Второй прыжок Юрий выполнил идеально, музыка словно вела его за собой, уже подходя к концу. Все свои элементы он делает без ошибок, впереди один из сложных для него прыжков, нужно подготовиться, потому Юрий чуть замедляется, кидая мимолётный взгляд на место, где стоял Яков.       — Виктор?! — вскрикивает парень, не отступая от программы и делая прыжок.       Приземлиться удачно не получилось, потому прокатившись коленом, на которое он приземлился, по льду, Плисецкий быстро встаёт, откатывая до конца свою программу и, наконец, вставая в конечную позицию. Тяжело дыша, он смотрит в пол широко распахнутыми глазами, капельки пота стекают по его лицу, капая куда-то на лёд или на костюм — не важно, а перед глазами — Виктор. Казалось, он даже на льду видит его отражение. Выступление уже закончилось, а сердце продолжало так же тревожно биться, Юрий боялся поднять глаза и увидеть, что там действительно стоит Виктор. Но любопытство оказалось сильнее, и Плисецкий вскидывает свои светлые глаза, встречаясь взглядом с Никифоровым, стоящим рядом с Яковом. Его широкая улыбка и сверкающие от радости голубые глаза заставили Юру вновь нервно сжаться, как-то даже нехотя уходя с катка, ведь сейчас он будет вынужден столкнуться с ним лицом к лицу.       — Ты выступил великолепно, Юра, — захлопал мужчина в ладоши, расплываясь, казалось, в притворной улыбке. — Вижу, ты таки изменил программу?       — Изменил, — коротко и сухо ответил он, отвернувшись от Никифорова.       — Я рад. Смотри, у тебя высший бал!       Он приобнял Юрия за плечи, разворачивая к таблице и указывая, что фамилия и номер Плисецкого красуются на первом месте с незначительным отрывом от предыдущего места. Все остальные знали, что оставшиеся два фигуриста не наберут столько очков, чтобы хотя бы попасть в тройку лидеров, так что можно было выдохнуть спокойно и лишь ждать награждения.       Плисецкий повёл плечом, спихивая чужую руку и морща нос будто бы в отвращении. Это прикосновение Виктора отдавалось болью, но не в теле, а глубоко в душе, в голову так и лезли картинки, как столь же аккуратно и нежно он обнимает своего дражайшего Кацуки, показывая счёт на таблице. Юрий даже передёрнулся от того, насколько ему было противно.       Меньше, чем через четверть часа объявили результаты и, как предполагалось, Юрий занял первое место, взойдя на пьедестал и возвышаясь над другими своими соперниками, держа в руках букет цветов и золотую медаль. Он был серьёзен, ни одна мышца на лице не дрогнула, чтобы произвести улыбку, тогда как рядом стоящие юноши улыбались во все зубы.       Юрий знал, он догадывался краем сознания, что Виктор может прийти на соревнования, но отказывался в это верить, повторяя себе, что он слишком лицемерен и эгоистичен, чтобы тратить своё драгоценное время на такого, как Плисецкий. Но все его предрассудки о бывшем тренере рухнули как песочный замок, смытый сильной волной, в голове даже появились мысли о том, что не такой уж Никифоров и ужасный человек, Юрий даже был готов простить его отъезд в Японию и забытое обещание…       «Да ни за что! — будто сам себе сопротивляясь, тряхнул головой Юра. — Никогда не прощу ему это грёбанное невыполненное обещание. Никогда».       Он словно хватался за последнюю возможность позлиться на Виктора, искал повод вновь возненавидеть его и избавиться от этих тёплых и мягких чувств, медленно поселяющихся в юном сердце. Не мог он просто так поверить Никифорову, только из-за того, что тот пришёл посмотреть на его выступление. Да, может быть, он вообще мимо проходил и решил заглянуть. А, может, его Яков вызванивал всё утро, пока Плисецкий готовился… Мыслей было много, и они ворохом кружились в светлой голове, не давая покоя ни на секунду. В душе всё чувствовался какой-то неприятный осадок, объяснения которому Юрий был найти не в силах.       — Не хочешь прогуляться? — вдруг послышался мягкий голос за спиной, заставивший Юрия вздрогнуть. На его плечо опустилась тёплая широкая ладонь и даже не поворачиваясь, Плисецкий знал, кто это.       — Не хочу, — рыкнул парень, вновь поведя плечом.       Но в этот раз Виктор не снял покорно руку, только сильнее впился пальцами в плечо, давая понять Плисецкому, что отказ — это не правильный ответ. Хотя, Юрий и сам знал, что даже сказав сейчас «нет», он всё равно пойдёт за Виктором, потому что нутро требовало извиниться перед мужчиной за столь резкий приём накануне. Он приехал лишь на несколько дней, возможно, что завтра его уже не будет в стране и они не увидятся в ближайший год, если время это не растянется ещё больше.       Тяжело вздохнув и закинув на плечо свой рюкзак, Юра хлопнул дверцей шкафчика, направившись к выходу первым. Следом за ним шёл Виктор, не отставая больше, чем на два шага, подстраивался под его ритм, так же ловко, как и Плисецкий, лавировал среди снующих в разные стороны людей, не отводя взгляда от теперь уже широкой, но всё ещё по-юношески нескладной спины на которой красовалась нашивка с двуглавым орлом.       — Я привёз тебе японской газировки, — улыбнулся Виктор, глядя на сгущающиеся над головой тёмные тучи.       Плисецкий глянул сначала на мужчину, затем устремил взгляд следом за ним, рассматривая небо. Оно сейчас, действительно, было серым, тяжёлым и хмурым, будто и не было того солнца, что светило сутра. Сейчас, казалось, что эти свинцовые тучи упадут на землю как бетонные блоки, раздавливая под собой всё живое и разрушая дома, но вопреки ожиданиям Юрия, с неба через несколько секунд лишь начали капать тяжёлые и холодные капли дождя.       — Я не пью эту гадость, — фыркнул юноша, зная, что Виктор сейчас улыбается ещё шире, слушая откровенную ложь, развернулся и направился в сторону своего дома.       — Подожди, Юр, — голос Никифорова был мягкий, даже какой-то по-отцовски заботливый. — Я тебя в гости хотел пригласить, как в старые добрые времена.       — У меня дел полно.       — Юра, перестань, — почти простонал мужчина. — Ты не видишь — дождь начинается. Переждём его у меня, а потом я вызову тебе такси.       Плисецкий остановился, чувствуя, как холодная вода попадает за шиворот, неприятно холодя кожу и оставляя на ней мокрые следы, которые следом облизывает ветер, доставляя ещё больший дискомфорт. Юрий развернулся на каблуках, быстро подходя к Виктору и кидая на него злобный и недовольный взгляд, но всё равно первым проследовал в сторону дома Никифорова. Добираясь до своей квартиры, Плисецкий потратил бы час с половиной, из принципа не пользуясь общественным транспортом, а место, где жил Виктор, было буквально в трёх минутах ходьбы от катка. И всё, казалось бы, радужно и прекрасно, дождь ещё не разошёлся и у них было время дойти, но тут в небе что-то ярко вспыхнуло и через полсекунды громыхнуло так, что у стоящих рядом домов даже задребезжали стёкла. Юрий в испуге отшатнулся, оступившись и съехав ногой с бордюра, начал падать на дорогу, где всё ещё ездили машины. Виктор среагировал моментально, хватая парня за куртку и с силой дёргая его на себя, по инерции спасённый сделал несколько шагов вперёд, падая прямо в объятия Никифорова. Подняв ошарашенные глаза на мужчину, Юрий стоял, не в силах пошевелиться или хотя бы оттолкнуть Виктора, как перепуганный щенок, лишь беспомощно смотря ему в глаза.       Следом за этим предательским громом с неба полилась вода, таким огромным и тяжёлым потоком, что даже бежать было бы бесполезно — и Виктор, и Юрий промокли под холодными струями за несколько секунд. Но всё равно Никифоров, стянув с себя пиджак, накинул его на Плисецкого, приобнимая парня за плечи и подталкивая в нужную сторону, почти умоляя взглядом прибавить шаг. Его рубашка насквозь вымокла, теперь прилипая к телу и демонстрируя редким прохожим фигуристость и подтянутость. Юрий же даже начал дрожать от этой водной атаки, постукивая зубами в редкие секунды тишины между проезжающими мимо машинами.       Заветная дверь была уже близка, Виктор всё быстрее подталкивал Юрия, даже несмотря на то, что они давно бежали, но тут очередная неудача: какой-то водитель, вероятно, не слишком воспитанный, проехался по луже со всей той скоростью, с которой нёсся до этого, полностью заливая одежду Юрия грязными брызгами, даже попадая на лицо.       — Ёб твою мать, придурок сраный! — заорал Плисецкий, что было мочи вслед уже давно удалившейся машине. — Козёл ебаный, мудак!!! Кретин!       Он так бы и продолжал поливать незнакомца в автомобиле, пронёсшегося мимо с явным превышением скорости, если бы Виктор уверенной рукой не отдёрнул его от дороги, загоняя во двор и почти затаскивая в подъезд. Поднимаясь по лестницам, Юрий все ещё продолжал громко поливать водителя грязными словами, некоторые он даже придумывал в процессе, импровизируя, но уже через секунду забывая. Виктор, идя рядом, лишь улыбался, мягко и беззаботно, как это делал всегда, слушал бурчание Плисецкого и попутно вытаскивал из промокших брюк ключ, отпирающий квартиру.       — Ты промок, так что сходи в душ и согрейся, я дам тебе чистую одежду. Твоя, как ты сам видишь, только в стирку.       Виктор на всякий случай указал на куртку Юрия, а затем на зеркало, будто предлагая посмотреться в него. Плисецкий, и правда, скинув обувь, прошёл вперёд, останавливаясь у висящего на стене зеркала и заглядывая в него. Спортивная куртка была полностью покрыта крупными грязными брызгами, одна штанина — тоже, второй досталось не так много. Вся его левая сторона была почти сплошь покрыта жидкой грязью, которая ещё вполне могла размазаться о вещи вокруг и сделать хаос ещё обширнее. Злобно фыркнув на своё отражение, Юра стянул куртку, немного покрутив головой и пытаясь понять, куда бы её положить так, чтобы не перепачкать ещё и вещи Виктора.       — Это в стирку, — повторился мужчина, забирая из рук парня грязную вещь. — Остальное бросишь в ванной на пол, я уберу.       — Как мило, — ухмыльнулся Юрий, не поднимая глаз на Никифорова, и проследовал в ванну.

***

      Плисецкий, пользуясь гостеприимством, позволил себе набрать полную ванну горячей воды, просидев в ней не менее сорока минут. Время как-то быстро шло, и он даже не заметил, что засиделся так сильно. Виктор его не беспокоил, не выгонял и не торопил, так что Юрий смог спокойно согреться в воде после того, как его нагло облили из лужи. Он разглядывал кафель на стенах, потолок, пол, вспоминал своё выступление, чувствуя, как кожа покрывается мурашками не то от этих воспоминаний, не то от перемены температур между ещё не согревшимся воздухом и тёплой, даже горячей, водой.       Поджав ноги к груди, Плисецкий уткнул нос между колен, тихо вдыхая влажный воздух, что витал вокруг, смешанный лишь с лёгкими нотками чего-то сладкого. Сердце медленно ухало в груди, неприятным покалыванием отдаваясь в кончиках пальцев, а мозг всё никак не мог поверить в то, что Юрий так легко согласился прийти в дом Виктора. Ведь это, по сути, означает, что он дал ему прощение, практически благословил на брак с Кацуки.       «Чёртов Кацуки! — Юра ударил по ровной поверхности воды кулаком, разбрызгивая в стороны тёплые капли. — Встреть я тебя сейчас, точно прибил бы!»       Плисецкий долго не принимал свои чувства к Виктору, называл их чем угодно: привязанностью, дружбой, поклонением кумиру, но только не любовью, не тем искренним, тёплым и почти жизненно необходимым ему чувством. Он одно время даже считал себя фанатиком, помешавшимся на личности Виктора, как фигуриста, он делал всё, только чтобы в мозгу как можно реже всплывали слова «скучаю», «нужен», «нравится», «люблю». Когда же, наконец, осознание масштаба катастрофы пришло, было уже поздно: Виктор, махая рукой, уходил на посадку рейс Санкт-Петербург — Токио. Он много раз думал о том, чтобы позвонить Никифорову, позвать его обратно в Россию и как бы мимолётом намекнуть о том, что он по уши влюблён в мужчину, но выходило что-то вроде: «Достали меня оба! Везде ты вместе с этой японской свиньёй!». И после этого он обычно просто бросал трубку.       Сейчас пришло не то, чтобы сожаление, скорее, осознание, что после свадьбы Виктора и Юри он вообще не увидит больше объект своего воздыхания, его участью станет лишь лицезрение счастливых совместных фото с тренировок, соревнований и просто вместе прожитых дней. От этого на душе стало ещё горше, даже руки затряслись от этой нахлынувшей внезапно, казалось бы, забытой обиды.       С утробным рыком Юрий поднялся на ноги, вылезая из ванной и накидывая на себя первый попавшийся под руку халат, висевший на вешалке. Запах, моментально окутавший Плисецкого, заставил всё тело покрыться мурашками, ведь это был запах Виктора. Сладковато-приторный, но, тем не менее, мягкий, даже как-то почти не похожий на мужской аромат. Наверняка, он пользовался этим халатом, он принадлежал ему, а Плисецкий вот так вот запросто взял чужую вещь, кутаясь в неё как во что-то дорогостоящее и очень ценное.       Он сделал глубокий вдох, пытаясь полностью прочувствовать этот знакомый, даже родной запах, прежде чем щёлкнуть щеколдой и выйти из ванной комнаты.       Вслед за Юрием вылетело облако пара, тут же растворяющееся в неприветливой прохладе коридора, ведущего в ещё две комнаты. Он обернулся, будто хотел проверить, что кто-то невидимый вышел следом, но только кинул лёгкий взгляд на свои брошенные на полу вещи.       «Они ведь останутся у Виктора? Он сказал, что постирает, — медленно шлёпая босыми ногами по холодному полу, размышлял Юрий. — Нужно будет забрать их до его отъезда. Это моя любимая кофта, не хочу, чтобы этот придурок Виктор случайно оставил её у себя».       Быть может, Юрий и правда любил эту кофту, но, скорее всего, он просто искал повод, чтобы вновь встретиться с Виктором. Ведь он, Никифоров, сейчас просто даст ему сменную одежду, вызовет такси и отправит домой. Это всё, что можно ожидать от бывшего тренера, вдобавок ко всему ещё и помолвленного с другим мужчиной.       Зайдя на кухню, Юрий окинул взглядом стоящего у окна Виктора. Взгляд его голубых глаз, такой задумчивый и тяжёлый, был устремлён, скорее, не куда-то конкретно, а просто в пространство. Грудь его тихо вздымалась, не производя ни единого звука, казалось, время замерло здесь, пока Плисецкий принимал ванну, и видеть Виктора таким погружённым в свои мысли было ужасно непривычно. Создавалось ощущение, что сейчас в голове он решает какую-то сложную задачу, от которой зависит не одна, не две жизни, а, возможно, существование всего человечества. Наверное, такое же выражение лица могло бы быть у всяких супергероев, которые каждый божий день просыпаются с мыслью, как защитить людей.       — Спасибо за душ, — подал голос Юрий.       Виктор вздрогнул, вероятно, не услышав даже шагов гостя и испугавшись внезапного голоса. Резко развернувшись к источнику звука, прервавшего его размышления, он всё так же стоял в скованной позе, обнимая свои плечи и, хлопая ресницами, осматривал комнату будто впервые.       — О своем Кацуки ненаглядном думаешь? — фыркнул, ухмыльнувшись, Юрий, бесцеремонно садясь за стол, попутно поправляя халат, надетый на нагое тело.       — Не совсем, — качнул головой Никифоров в полуулыбке. — Есть много других причин, почему я могу быть так задумчив.       Юрия сжигало любопытство, ему так хотелось задать этот вполне логичный вопрос, который ещё бы и поддержал их беседу, но Плисецкий лишь закусил губу, нахмурившись и опустив глаза в пол. Виктор тоже, кажется, не очень хотел беседовать на эту тему, потому сразу же оживился, подходя к плите с дымящимся чайником, рукой хватаясь за пластмассовую ручку, но тут же отдёргивая её, чуть шипя от боли.       — Чай или кофе? — со своей фирменной лучезарной улыбкой проговорил он, обращаясь к Юрию.       Плисецкий усмехнулся, отводя взгляд и молча пододвигая к себе коробочку с чайными пакетиками, до этого стоявшей на столе. Он чувствовал эту фальшь в улыбке Никифорова, но не мог, да и не хотел ничего говорить, как-то пытаться вывести его на чистую воду. Любопытство пожирало, но чувство гордости упорно душило его, успешно одерживая победу. Не его это дело, что в голове у Виктора, нет ему места в жизни мужчины, так что и распаляться на всякие глупости не стоит.       — Ты мне одежду чистую дашь? — не поворачивая взгляд на хозяина квартиры, пробурчал Юра. — Я переодеться хочу, некомфортно в этом ходить.       Он подёргал себя за подол халата, невольно оголив одну ногу, но тут же закрыл её махровой серо-голубой тканью. Не поднимая глаз на Виктора, он всё разглядывал упаковку от чая, будто это была целая книга, притом интересная до невозможности, каждая буква в которой словно бы несла смысл чьей-то жизни.       Тяжело вздохнув, Юрий, наконец, заметил, что Никифоров ушёл. Через секунду мужчина вернулся, держа в руках стопку аккуратно сложенных вещей, на вершине этой стопки даже лежал свёрток чистых носков. Невольно Плисецкий вздёрнул брови, искренне удивившись такой заботливости со стороны Виктора.       — Иди, переоденься, а я пока налью тебе чай.       И вновь его фальшивая улыбка, на этот раз заставляющая Юру даже скрежетать зубами от этой воображаемой сладости. Встав со своего места, Плисецкий вырвал из рук Виктора предоставленные ему вещи и направился в соседнюю с кухней комнату.       Прикрыв за собой дверь, он остановился, бросив стопку с одеждой на диван и выцепив из неё сначала брюки, натягивая их на себя, затем футболку, на пару размеров больше, чем было тело самого юноши. «Будет висеть как мешок» — констатировал он, развязывая халат и расправляя её, осматривая. За спиной послышался еле слышный скрип двери, ранее прикрытой Юрой, чьи-то тихие шаги и шуршание ткани. Плисецкий замер, сам не зная почему, но он не двигался, всё ещё держа в руках футболку, сминая её в крепко сжатых кулаках.       — Ты сегодня великолепно выступил, Юра.       Тихий и низкий голос Виктора, пробивающий до мурашек. Плисецкий чуть вздрогнул, чувствуя, как на его оголённое плечо ложится тёплая рука Никифорова. Он не посмел даже повернуться в сторону, продолжая стоять, будто вкопанный, слушать своё участившееся за доли секунды сердце и мелко, еле заметно дрожать от чужого прикосновения.       — Я тебе уже сказал, что ты вырос не только физически. Ты звезда. И всегда ей был.       Виктор наклонился, обдавая горячим дыханием шею Юрия и вызывая на его светлой коже новую волну мурашек. Плисецкий лишь повёл плечом, стараясь отстраниться, но следом за первой рукой, на плечо легла и вторая, крепко сцепившая пальцы на втором плече юноши.       — Я возлагал и продолжаю возлагать на тебя большие надежды, я уверен, что ты станешь звездой, что затмит даже мой свет, — Юрий не видел, но почувствовал, что Виктор улыбается. — Сегодня ты так прекрасно катался, словно это был твой последний раз на льду… Знаешь…       Голос Никифорова стал ещё ниже и тише, казалось, вообще превратился в беззвучный, но Плисецкий отчётливо слышал каждое слово, даже через стук в висках и груди. Виктор развернул юношу к себе лицом, всё так же придерживая за плечи, вглядываясь своими голубыми, бездонными как небо глазами в его, заставляя всё больше дрожать не то от этого взгляда, не то от отсутствия одежды.       — Ты мне всегда нравился, — Никифоров провёл пальцами по мягкой щеке Юрия, чуть улыбнувшись, наклонился, прикасаясь горячими губами к прохладной коже. — Я хотел бы всю жизнь быть с тобой, тренировать тебя… Я люблю тебя, но…       — ОТВАЛИ, ПРИДУРОК!!!       Виктор даже не успел заметить то разительное изменение в лице Юрия, когда растерянность и смущение вмиг превратились в гримасу ненависти и ярости, заставляя Плисецкого, что есть сил оттолкнуть от себя Никифорова, заставляя даже врезаться спиной в стену.       — Я ненавижу тебя, Никифоров!! — срывающимся истерическим голосом прокричал Юрий, дрожа всем телом и скалясь, смотрел на мужчину. — Лицемерный ты ублюдок, который думает только о себе! Я даже не поверю, что ты эту японскую свинью по-настоящему любишь!! Не верю, что ты вообще способен кого-то любить!       Он кричал так громко, что, казалось, все соседи уже давно были в курсе, что в этой квартире происходит глобальная ссора. Юра сейчас представлял, что от его голоса даже стёкла в рамах трясутся, так сильно он хотел выплеснуть всё, что накипело в нём за эти годы.       — Юра… — прошептал Виктор, быстро приближаясь к Плисецкому и обнимая его, утыкая чужую голову себе в грудь.       Но в ответ ему лишь последовал крепкий, даже совсем не по-юношески сильный удар в живот. Некогда сжатая в тонких пальцах футболка полетела в лицо Никифорова, пока он, судорожно пытался вдохнуть воздух. Юрий же, сорвавшись с места, кинулся к выходу, дрожащими пальцами пытаясь открыть неподдающийся замок. Сзади вновь послышались шаги, торопливые и неровные, из комнаты выбежал Виктор, жалобными, почти умоляющими глазами глядя на Юрия.       — Юра, подожди!       — Пошёл нахуй, лицемер! — Плисецкий уже колотил по двери, разбивая руку в кровь и не поворачивая взгляда на Никифорова. — Выпусти меня отсюда!       Словно бы эта фраза была волшебным заклинанием, но именно после неё, дверь податливо щёлкнула, давая юноше возможность выйти наружу. Он выбежал в подъезд босым, одетым лишь наполовину, но его это не смущало, он быстро бежал по ступенькам, стараясь спуститься вниз как можно скорее и покинуть эту проклятую квартиру.       — Юра! — слышалось позади и такие же быстрые шаги эхом раздавались по всему подъезду. — Юра, подожди, остановись!       Но Плисецкий уже ничего не слышал, кроме стука в голове от бьющейся в череп крови. Дыхание перехватывало, вдохи давались с огромным трудом, щёки давно намокли от предательских слёз, без ведома Юрия уже давно скатывающихся по щекам. Он преодолел последнее препятствие — дверь, ведущую на улицу, теперь уже босыми ногами шлёпая по грязному городскому асфальту, не сбавляя скорости и содрогаясь каждый раз, как до его слуха долетало собственное имя.       — Я прошу тебя, постой! — вновь разорвал шум улицы и гул машин голос Никифорова. — ЮРА!!       Плисецкий лишь успел повернуть голову, как в сгущающейся над городом ночной тьме его ослепили две ярких вспышки, тут же погасшие и погрузившие его в непроглядную тьму.