Мы вдвоём

      Юра сидел молча, даже не дыша. Казалось, сделай он вдох и мир вокруг него разрушится, разлетится на мелкие кусочки. Сердце колотилось как сумасшедшее, а сумбур мыслей в голове разрывал черепную коробку на части. Слова, сказанные Виктором — откровенная чушь и бред сумасшедшего, Плисецкий был уверен, что ни один доктор в мире его уже не поставит на ноги, как бы того ни хотел сам юноша. Даже если это возможно, то фигурное катание навсегда закрыто для него, с такой травмой на коньки уж не встают.       — Мам, проводи этого ненормального до двери, — рыкнул в сторону женщины Юрий, начав разворачивать коляску. — Кажется он в своих Япониях совсем головой стукнулся. Всегда считал, что эти узкоглазые странные.       Он дёрнул плечами, словно бы на них были чьи-то руки и прикосновения были неприятными. Вцепившись руками в колёса, он замер, будто уже и не спешил скрыться с глаз Никифорова, грудная клетка юноши начала часто и сильно вздыматься, на глазах появилась ненавистная влага, которую он пытался сдержать, добела закусывая губы. Виктор же, воспользовавшись этой задержкой, в один шаг преодолел разделяющее их расстояние, присаживаясь на колени и тоже укладывая свои широкие ладони на подлокотник коляски. Он попытался заглянуть в светлые глаза юноши, но тот лишь отвернулся, явно не желая контактировать. И без того тонкие и бледные губы были поджаты и дрожали, всё тело Плисецкого сковала невидимая цепь, не дающая ему ни пошевелиться, ни двинуться с места.       — Прошу тебя, поверь мне, — тихо прошептал Виктор, приблизившись как можно ближе к уху Юры. — Дай мне шанс всё исправить, Юра. Я виноват, я это знаю. Но я готов положить жизнь ради того, чтобы ты вновь мог кататься.       Плисецкий в ответ только сильнее сжал губы, да кулаки, так, что побелели костяшки. Ему хотелось ударить в смазливое лицо бывшего тренера, но мать, не знавшая реального положения дел, абсолютно точно поймёт этот жест превратно. И пусть в голове юноши крутился вопрос о том, какого чёрта он всё ещё должен защищать честь и достоинство Никифорова, душа, однако, требовала хранить этот секрет.       Долгая пауза была прервана злобным фырканьем Плисецкого, словно бы он требовал продолжения от Виктора, тех уговоров и просьб поверить ему. Никифоров встрепенулся, вновь попытался заглянуть в глаза Юрия, но тот лишь сильнее свёл светлые брови.       — Так ты поедешь со мной, Юр?       Плисецкий поднял светлые глаза на мужчину рядом с собой, очерчивая весь его облик острыми чёрными зрачками, резкими и рваными передвижениями глаз он будто бы искал что-то, но уже через секунду остановился, вытягивая в сторону коридора руку и тихо, в тон голосу Никифорова, проговорил:       — Дверь там.       Не дожидаясь ответа, он оттолкнул от коляски бывшего тренера и теперь уже точно направился в свою комнату, больше не пытаясь остановиться или задержаться хоть на секунду. Он демонстративно громко хлопнул дверью, показывая, что любые разговоры, хоть как-то касающиеся юноши, закрыты.       — Боже мой, как мне неловко за него, — пролепетала женщина, сложив руки на груди — Прошу, поймите, он, по сути, ещё ребёнок. Пережить такое не каждый сможет, но я верю, что он оправится. Он передумает, Виктор…       Она схватилась за его рукав, как только мужчина встал, будто это была последняя надежда для неё, будто бы именно сейчас бывший тренер её сына сможет вытащить и женщину, и самого Плисецкого из этой пучины безысходности и отчаяния. В глазах матери отчётливо читались боль, страх и тревога, она часто и мелко дышала, пытаясь задержать вот-вот польющиеся из покрасневших глаз слёзы.       — Не волнуйтесь, — мягко улыбнулся Виктор, накрывая своей тёплой ладонью руки женщины. — Я тоже верю в то, что он пересмотрит свою позицию и мы сможем приступить к программе восстановления, что я подготовил специально для него.       Никифоров вновь коротко и мило улыбнулся, развернулся на каблуках и направился в сторону выхода. Да, сегодняшний визит, как и предполагалось, получился неудачным, но, по крайней мере, он теперь знает истинное положение Юрия Плисецкого. И пусть слова о том, что он подготовил программу восстановления — ложь, где-то в глубине сердца он знал и верил, что что-нибудь сможет придумать.       Он вышел из квартиры юноши в расстроенных чувствах, в голове — пустота и ни единой мысли, куда бы можно было пойти. Домой возвращаться не было никакого желания, на улице находиться было не то, чтобы опасно, но крайне нежелательно, если он не хотел быть кем-то замеченным. Каток, как оказалось, был закрыт. Впервые за долгое время Виктор чувствовал себя совершенно пустым, брошенным и забытым, будто бы игрушка, хозяин которой вырос и больше в ней не нуждается. Ему хотелось одновременно выговориться и молчать, им овладевали вдохновение и отчаяние, сожаление и радость. И эти противоречивые чувства разрывали мужчину изнутри, не давая определиться с состоянием и устаканить свои мысли. В голове крутились обрывки фраз, какие-то короткие идеи в программу восстановления, но всё это было слишком сумбурно, хаотично и непонятно, а грудь прожигало что-то горячее, будто раскалённый клинок, пронзивший тело насквозь.       «Сейчас единственный для меня… Нет, для нас! Для нас единственный выход — это бороться. Бороться до конца, до победного, пока я снова не увижу Юру на коньках, исполняющего свою программу». Виктор думал об этом и брёл, сам не понимая куда, зачем и к кому. Что он там будет делать? Неизвестно. С кем будет говорить? Не важно. Он просто брёл, опустив голову и через тёмные очки на глазах разглядывал дорогу под своими ногами.       Однако, по городу он блуждал совсем недолго, ноги вновь сами привели его к дому, где он жил до отъезда в Японию, к квартире, где он попытался донести до Плисецкого свои чувства, наивно веря в то, что парень его послушает. В конце концов, он бы тоже не поверил человеку, что столько лет скрывал это, заводил романы и короткие интрижки и в итоге последним из его пассий был бы чуть ли не главный конкурент. «Да, глупо было… — вновь посетовал мужчина. — В конце концов, я должен был думать головой, а не сердцем. И какая муха меня тогда укусила? Хотел, чтобы всё это было красиво, после его победы признаться, увезти, обвенчаться. Идиот…»       Виктор, скинув пальто и обувь, прошёл в комнату, тяжело плюхаясь на диван и так же тяжело вздыхая. За прошедший день он совершенно не устал физически, но вот морально он был истерзан, разорван в клочья и выброшен на ветер. Казалось, что он даже чувствовал те острые и злые порывы, что гнали его побитое сердце куда-то вдаль. Куда-то далеко, где есть Юра, но для Виктора там, увы, места не найдётся никогда.

***

      Прошла неделя, затем вторая. Виктор так и не осмелился второй раз наведаться в дом Юрия, чтобы повторить своё предложение. Что-то в груди больно сжималось и начинало жалостно пищать, когда он одевался, пытался выйти из дома, но дальше собственного двора не уходил, наматывая круги вокруг многоэтажки. Он много думал, много размышлял, подбирал слова, чтобы достучаться до него — ещё несмышлёного подростка, максимализм которого плещет через край. И корил себя в том, что сам был таким же максималистом. Он предложил Плисецкому восстанавливаться, но верил ли сам Никифоров в то, что всё получится? Нет. Точнее, надежда была, а вот гарантии казались скрытыми за густым туманом, через который не заглянуть, не узнать будущего. И это пугало больше, чем вероятность регулярных ссор с блондином. Уж пусть лучше они будут жить с бесконечными перебранками, но видеть результат, чем до конца дней винить себя и не прощать ту оплошность, которую совершили в порыве чувств.       «И что теперь дальше делать? — часто задавал он себе вопрос, сидя в полной тишине и темноте. — Возвращаться в Японию глупо и очень лицемерно. Не хочу, чтобы кто-то узнал о нашем разрыве с Кацуки, а следом — о моём возвращении к нему. Я сказал ему, что всё конечно. Но и здесь оставаться нет смысла. Точнее, он бы был, если бы Юра…»       Виктор закусил губу, чувствуя, как сердце каждый раз заходится колючим ритмом, болью разливающимся по всему телу вместе с кровью. Если бы, да кабы — только это и осталось у него, он всё потерял. Из-за своей глупости, нерешительности, лицемерия. Да, Юри пытался с ним связаться, писал ему во все социальные сети, обрывал телефон целую неделю, но Виктор не брал трубку, игнорировал сообщения в сети. Он держался. Действительно, держался и кусал каждый раз губы, смотря на непрочитанные сообщение, сдерживал весь гнев и обиду, которые должны были вылиться на Кацуки. А тот, будто чувствуя бурю, всё продолжал настойчиво писать, требуя ответа. И Виктор сорвался.       «Наверное, сейчас опять рыдает, сидя в своей комнате, — усмехнулся как-то слишком зло Виктор, глядя на длинное сообщение, что только что отправил японцу. — Слабак он, я всегда это знал. И зачем только выбрал его, а не Юру? Даже в такой ситуации он не проронил не слезинки, не позволил себя жалеть. Сильный он, мой Юрка…»       И вновь добела закусив губу, Никифоров роняет на ладони тяжёлую, как будто бы отлитую из свинца голову, глубоко и тяжело втягивает воздух через нос. Горло резало дикой болью, острый ком нещадно разрезал кожу внутри, норовясь вырваться наружу. И даже почти прокушенная губа не помогала справиться ему с этой болью.       Вибрация телефона от входящего вызова заставила Виктора вздрогнуть всем телом. Он так и не поднял глаз, понимая, что звонок наверняка от Кацуки, потому что никто другой ему не мог звонить. «Странно, он опять за своё взялся? Вроде бы замолчал после того, как я нагрубил ему», — думал Никифоров, потирая влажные глаза ладонями. Звонок был так привычно настойчив, что гнев внутри, казалось, уже утихомиренный и ослабший, вновь начал брать своё, нарастая с новой силой.       Вызов закончился и по комнате вновь разлилась гробовая тишина, прерываемая лишь только тиканьем настенных часов, что совсем недавно пересекли отметку в десять часов вечера. Никифоров всё ещё сидел, чувствуя, как им обуревают одновременно любопытство и злость. Всё же, он медленно поднял глаза на уже потухший экран телефона, потянулся к нему, но тот вдруг вновь завибрировал, заставив Виктора дёрнуться с новой силой. Имя вызываемого абонента пробрало до костей, тело зашлось крупными мурашками, не то колючими, не то напротив, приятными. Он мигом протянул руку к телефону и нажал на принятие вызова.       — Алло? — чрезмерно радостно спросил он.       — Алло, Виктор, здравствуйте, — прозвучал в ответ тихий голос женщины. — Извините, что так поздно, я…       Её голос слабел с каждой секундой, вот-вот и она точно замолчит, навсегда замолчит, так и не сказав того, что собиралась, оставив Виктора в неведении до конца его дней.       — Да-да, говорите. Не молчите же, прошу! — умоляюще протараторил он.       — Виктор, я… — она набрала в лёгкие воздуха и чуть громче, чем прежде, продолжила: — Заберите Юру к себе, помогите ему, умоляю! Я не могу смотреть на своего сына в таком состоянии, он увядает на глазах, сохнет как растение какое-то, а я даже не знаю, что сделать, куда бежать… Недавно журналисты ещё повадились ходить, даже в магазин теперь выйти проблема, хоть охрану нанимай!       — К вам уже газетчики ходят?       Виктор даже вскочил со своего места, сделав полшага вперёд и наклонившись, будто собрался обороняться от кого-то назойливого, кто стоял перед ним.       — Да, — Никифоров не видел, но почувствовал, что в ответ женщина даже кивнула. — Они день и ночь стоят у двери, мне очень сложно ходить за продуктами. В последний раз я отца своего просила через окно мне пакет передать…       — Я сейчас выезжаю. Соберите Юру, я подъеду на такси и заберу его.       — Не надо! Не надо, молю вас! Только не сейчас. Его лучше забрать глубокой ночью, журналисты как раз уходят часа в три ночи и возвращаются к рассвету. Если вы успеете за это время увезти Юру, то всё будет хорошо.       — Я вас понял, — кивнул в ответ Никифоров. — Всё равно соберите его, я подъеду к трём часам ночи и буду ждать, пока последний не уйдёт восвояси.       На этом они распрощались, и Виктор повесил трубку.

***

      В квартире Плисецких на кухне при тусклом свете ночника на стене за столом сидели двое: пожилой мужчина с прореженной сединой некогда чёрной бородой и худая женщина. Мужчина крутил в руках кружку, не то рассматривая её, не то просто стараясь повернуть наиболее приятной для себя стороной. Женщина же вечно теребила смятый платок, которым иногда касалась влажных щёк, убирая слёзы. Она сильно похудела за последнее время, иссохла и некогда светлые и лучистые глаза теперь были больше похожи на две безжизненные блестяшки, смотрящие в никуда. Тёмные ореолы вокруг век ещё больше показывали, насколько сильно впали её глаза, делая приятные черты лица теперь безобразными и отталкивающими.       — Мариш, ты бы перестала так губить себя, — проговорил тихо мужчина, будто знал, что их кто-то может подслушать. — В конце концов, Юрка сильный парень, да и Виктор тоже не дурак. Вместе справятся.       Платочек в её руках уже был сильно истрёпан по краям и в некоторых местах бахромился ниточками в разные стороны. Но женщина всё равно продолжала его трепать, вымещая на нём все те переживания и боль, что сверлили ежесекундно её материнское сердце. Она слушала, как ей говорят, что всё будет хорошо, пыталась верить в Виктора, только каждую ночь она плакала почти до рассвета, слыша тихие разговоры столпившихся у входной двери людей, перешёптывающихся о том, как бы сделать заголовок поярче, да позапоминающейся. Видя Юрия каждый день, она только и могла думать о том, что теперь его жизнь окончена, карьера навсегда потеряна, а счастье — упущено. Она корила себя за то, что не уследила, винила Виктора в случившемся и ругалась на самого парня за неосторожность. Ведь если бы…       — Мариш, — Николай мягко коснулся руки женщины своей тёплой, но грубой ладонью, чуть сжал худые пальцы, заставляя посмотреть на себя. — Я ведь не зря сюда пришёл, верно? Мы с Виктором поможем Юре перебраться в машину, я их отвезу куда нужно. Ты сама не заметишь, как дела в гору пойдут.       Она лишь поджала губы, чтобы сдержать очередную порцию слёз, прижала по два раза платочек на каждой щеке и, кивнув мужчине, встала со своего места, отставляя на столе чашку с давно остывшим, но так и не тронутым чаем.       — Пойду, соберу Юрины вещи, — сказала она сухо и печально.       Женщина скрылась за дверью в комнату сына, оставив пожилого мужчину сидеть одного, продолжая молча смотреть на кружку перед собой и крутить её, выискивая что-то более приятное глазу.       Мать Юрия, проникнув в комнату, на носочках прошла к шкафу, слыша только как её босые ноги тихо шлёпают о паркет. Открыв дверцы, она тут же пробежалась глазами по полочкам, освещаемым тусклым светом ночника, стоявшего на столе сына, выбрала самые необходимые вещи на первое время, достала их и отправила в рюкзак. Со стола сгребла пару тетрадей и учебников, которые были открыты, остальные она завезёт позже, сейчас нужно собрать только то, что в первую очередь понадобится Юрию. Конечно же, она не забыла про любимую книгу сына, упаковала аккуратно средства гигиены, чистое нижнее бельё и расчёску, которой всегда пользовался Юра.       — Мам? — сонным и хриплым голосом отозвался вдруг юноша, заставляя женщину подпрыгнуть на месте от неожиданности.       — Что такое, сынок? — задыхаясь от испуга и схватившись за грудь, чтобы успокоить своё сердце, спросила она. — Разбудила тебя?       — Да я в полудрёме был, не спал. А ты чего тут делаешь?       — Я… — женщина начала нервно озираться по сторонам, пытаясь как можно скорее придумать правдоподобное объяснение своего присутствия в чужой комнате. — Я тут прибраться решила, прости, что потревожила тебя. Я сейчас ухожу.       — Мам, — тихо прошептал Юра, уткнувшись лицом в подушку и шумно выдохнув. — Я слышал твой разговор с Виктором.       Женщина поменялась в лице. Она застыла, забыв, как дышать, только стук бешеного сердца всё ещё выдавал жизнь в её исхудалом теле. Она смотрела на сына не моргая, ожидая, что тот сейчас закричит, занервничает, снова начнёт говорить гадости про бывшего тренера. Но голос его был по-прежнему тихий, теперь ещё приглушённый подушкой. И говорил юноша странные вещи, совершенно ему не свойственные.       — Я всё знаю, мам, можешь не скрывать, — он втянул в себя воздух, на секунду оторвавшись от подушки. — Если ты правда ему веришь, думаешь, что он сможет меня на ноги поднять, я поеду.       — Что? Что ты сказал, сынок?.. — не в силах поверить в услышанное, переспросила мать.       — Я поеду к Виктору, буду с ним жить. Но если он не поможет мне, я навсегда оборву с ним все связи и не позволю и на километр приблизиться к нашему дому. Идёт?       — Да! Да, сынок!       — А ещё сменим все номера телефонов и по возможности переедем в деревню к дедушке.       — Как скажешь, Юрочка! Как пожелаешь…       Она упала на колени перед кроватью сына, ткнувшись в его немые колени, обнимая их сухими руками и громко и радостно заплакала. Она чувствовала, как сын тихо приговаривает: «Не плачь, мама, всё будет хорошо», гладил её своей не по-мужски мягкой ладонью с длинными и тонкими пальцами, перебирает её волосы и иногда коротко целуя её в затылок. В давно уже тёмной её душе, наконец, забрезжил свет, давая надежду на новое будущее, на новое завтра, в котором её возлюбленный сын сможет вновь крепко стоять на ногах и заниматься любимым фигурным катанием.