Мы вдвоём

      Виктор прилетел в Санкт-Петербург уже на следующее утро. Оглядываясь вокруг, он шёл по городу будто впервые, лишь иногда выглядывая на проходящих мимо людей поверх чёрных солнечных очков. Он надел шапку, пусть и было относительно тепло на улице, шарф, закрывающий половину лица, и невзрачное пальто. Всё это ради того, чтобы никто не узнал кто он и куда идёт. Обычно Никифоров не прятался от народа, с радостью останавливался, приветствовал фанатов и радовал их автографами или фото, но сейчас… Он чувствовал, как что-то изменилось внутри него, сейчас он не хотел, чтобы его узнал хоть один человек, идущий рядом. Конечно, если он встретит знакомых — это осложнит задачу, ведь они знают его не только внешне, но и по походке, фигуре, голосу. Оставалось надеяться, что сегодня все дружно решили не выходить на улицу, сидеть дома и заниматься своими делами.       Однако, Виктор сам удивлялся своему решению не продолжать дорогу на такси, на котором он ехал из аэропорта, а прогуляться, подышать свежим воздухом, который еле-еле проступал через крупную вязь шарфа, обмотанного вокруг шеи мужчины. Наверное, этот его поступок был связан с тем, что прилетел он в Россию слишком опрометчиво, не подготовил ни то, что скажет родителям Юрия, ни самому Плисецкому. Да и что он вообще будет делать, когда увидит, что по его вине близкий ему человек теперь навсегда прикован к инвалидной коляске? Сможет ли он посмотреть Юре в глаза и выдержать взгляд? Сможет ли попросить прощения и сказать те слова, что не договорил тогда? Сможет ли объяснить эти чувства и попробовать доказать их?       Казалось, что сейчас было всё ясно, как божий день: Юри Кацуки уже подумывает о разрыве из-за странного и грубого поступка Виктора, Юрий Плисецкий пострадал по вине самого Никифорова и он по логике должен понести за это ответственность, но… Сможет ли он? Столько вопросов крутилось в голове, заставляя каждый раз вздрагивать, как только мужчина мысленно находил один из ответов. Отчего-то они были совсем не радужными и, казалось, что та яма, которую он начал рыть, приехав в Россию около месяца назад, сейчас превращается в огромную пропасть на краю которой стоит Виктор. И он, непременно, упадёт в неё, если не отыщет пути к отступлению. Правильные пути к отступлению.       Несмотря на то, что Виктор прибыл ранним утром, прогулка его достаточно затянулась, солнце уже давно прошло свой зенит, отклоняясь от центра неба на несколько градусов. Вероятно, и обеденное время уже прошло, о чём говорили относительно пустые помещения кофеен и кафе, мимо которых он проходил. Почему-то сейчас захотелось выпить, почувствовать жгучий жар алкоголя в горле, маленьким и незаметным комком проскальзывающий в желудок и оставляя за собой горячую дорожку на раздражённой коже. В тот момент показалось, что выпей он залпом пару стаканов, всё пройдёт, он очнётся от страшного сна и жизнь его вернётся в тот самый привычный круг, где есть помолвка с Кацуки, здоровый чемпион мира Юрий Плисецкий, питающий лишь раздражение к своему бывшему тренеру, а не ненависть, как сейчас. Виктор искренне жалел, что не изобрели ещё машину времени, потому что он отдал бы любые деньги, чтобы вернуться в тот злополучный день и заткнуть себе вовремя рот, уже наперёд зная, чем это всё обернётся. Или вовсе не встречаться с Юрием, не подавать ему никаких сигналов о своём приезде, пусть лучше он в очередной раз назовёт его пустозвоном и лгуном, чем осознание того, что он в буквальном смысле испортил парню жизнь.       Тяжело вздохнув, Виктор сел в дальний столик, стоявший почти в углу одной из кофеен, в которую он решил зайти. Всё, что он сейчас смог заказать — это кофе с коньяком, крепкий и отдающий алкоголем. Он, всё же, планировал посетить дом Плисецких сегодня, но нарочно медлил, понимая, что до сих пор не подобрал нужных слов ни к одному из членов их семьи. Нужно объясниться, рассказать всё, как было или же стоит умолчать правду? Всё же, это Россия и навряд ли родители Юры будут счастливы узнать, что в него влюблён его тренер. Так неплохо и строгий режим словить лет на пятнадцать за педофилию и развращение малолетних. Нет, это только его чувства, и он будет беречь их от посторонних, будет справляться с ними самостоятельно, пытаясь подавлять и бороться, чтобы ещё больше не испортить Юре жизнь.       Но что он вообще может сделать для него в этой ситуации? Какие слова помогут вернуть доверие парня и его семьи? Ответ казался до невозможности простым. Хоть один здравомыслящий человек сможет простить то, что его жизнь или жизнь родного человека изломана навечно? Естественно, нет. Но Виктор всё ещё отчаянно хватался за слабо горящую в его груди надежду, он старался верить в лучшее и в голове уже представлял, что Юрий когда-нибудь простит его. Не только за свою привязь к коляске, но и за то, что он выбрал когда-то Кацуки и Японию.       Допивая кофе и чувствуя, как аромата и вкуса коньяка к концу становится больше, Виктор чуть поморщился, залпом отправляя последние пару глотков в своё горло и чуть закашлялся. Аккуратно вытирая салфеткой скатившиеся из уголков губ капли напитка, он встал из-за стола, направляясь к выходу. Никифоров так ничего и не придумал за всё то время, что сидел здесь и медленно потягивал кофе. Сейчас оставалось только направиться в дом Плисецких и импровизировать, но сердце больно сжималось каждый раз, когда Виктор пытался представить перед собой Юрия, сидящего в инвалидной коляске. Мозг упорно сопротивлялся, выбрасывая перед глазами какие-то обрывки воспоминаний, Юру на льду — такого изящного, мягкого и нежного, несмотря на весь свой грубый характер и немного неотёсанный вид. Кажется, его очень вдохновила идея «Агапэ», раз следующим своим выступлением он решил сделать именно «Лебединое озеро» великого русского классика. Изначальной целью Виктора было дать юношам то, что им больше всего недоставало, Юри научить сексуальности и страсти, а Юрия — нежности и искренней любви. И, если в процессе тренировок он слышал от Кацуки что-то об эросе, исчисляющимся в свиных котлетах, то Плисецкий никогда и ничего ему не говорил, он всё держал исключительно в своей голове. Но если судить по результатам, он, всё же, нашёл свою безусловную любовь, нашёл человека, кому смог открыть своё сердце.       Колокольчик на входной двери как-то грустно прозвенел Виктору вслед, будто говоря о том, что будет скучать, вновь приглашая посетить кофейню. А, может быть, это Никифорову уже мерещилось, что весь мир печалится вместе с ним. Казалось бы, чего сейчас расстраиваться? Он ещё не знает ни окончательного вердикта врачей, не видел ещё Юру в коляске, но уже почему-то подготовился к самому худшему. И пусть кусочки мозаики ещё не собрались в единую картинку, чтобы увидеть юношу в его страшном положении, всё равно сердце больно сжималось и боялось худшего. Что он сделает, когда, наконец, увидит Юрия? Как отреагирует?..       Виктор не осознавал, ноги сами привели его к катку, где была секция фигурного катания, которой руководил Яков. Понимая, что сейчас он, скорее всего, встретит мужчину на занятиях, Никифоров тяжело вздохнул. Видеться ни с кем знакомым не хотелось, но избежать этого он всё равно не мог. В конце концов, он оттягивал время визита к Плисецким, как только мог. Да и катаясь на коньках он мог хоть немного привести свои мысли в порядок.       — Здравствуйте, извините, секция временно не работает, — вырвал его из задумчивости мужской голос, предположительно, принадлежавший охраннику.       — А? — Виктор повернулся, действительно отмечая, что из небольшого окошечка его внимательно рассматривает мужчина преклонных лет, облачённый в форму охраны. — Что-то случилось с тренером? Почему она закрыта?       — Ой, я не вникал, что там произошло, да и кто мне что расскажет, — отмахнулся с улыбкой старик. — А вы хотели покататься али сынишку забрать?       — Да вот, хотел косточки свои поразмять, давно уже на коньках не стоял. Вспомнить, так сказать, былые времена, — так же легко посмеявшись ответил Никифоров. — Можно?       — Ну, я здесь до ночи сижу, так что можете покататься. Правда, я вам свет только немножко включить могу. Подойдёт? А то если увидят, что тут кто-то есть, потом выдадут мне на орехи.       — Конечно, не беспокойтесь. Я обойдусь минимумом света.       Виктор благодарно кивнул, последовав за мужчиной и выбрав подходящие коньки. Скинув с себя очки, шарф и пальто, он быстро переоделся, оставаясь только в свитере и джинсах, стоя на коньках. Конечно, не самая удобная одежда для лёгкой тренировки, но на данный момент это было единственным решением.       Наушники в уши и первая композиция в недавнем плейлисте, с первых нот пробирающая до мурашек. Он столько раз её слушал, не только потому, что она известна, но ещё и из-за того, что под неё катал свою программу Юрий Плисецкий — всемирный чемпион фигурного катания как среди юниоров, так и среди взрослой группы. «Лебединое озеро» пробивало до слёз и Виктор, просто катаясь по кругу и даже не пытаясь сделать какие-либо ещё движения, чувствовал, как по его щекам скатываются горячие слёзы.       Почти через минуту он внезапно разгоняется и делает прыжок, музыка постепенно достигала своей кульминации и вместе с ней какое-то неизвестное давящее чувство, больное и режущее сердце изнутри, обливая его горячей кровью. Виктор с силой закусывал губу, делая один прыжок за другим, мысленно вспоминая программу Юрия. Он выполнят её не точно, так как многого не помнил, да и не так часто он видел её, чтоб выучить. Но всё равно он помнил некоторые моменты, остро и больно впившиеся в его память. Моменты, когда Юрий был особенно грациозен и красив.       В голове бурным вихрем крутились самые главные слова, которые он сказал тогда Юре, но тот не поверил, отреагировал слишком резко и жёстко. Он бы повторил их и сейчас, вот только ничего не изменится. Видимо, слишком часто он раскидывался своей любовью на окружающих людей, слишком часто произносил заветное слово, предназначенное только для одного человека, разбазаривая его как нечто совершенно бесполезное и бесценное.       В груди с каждым новым тактом музыки жгло всё сильнее, мелодия шла уже по третьему кругу, а Виктор то просто катался по льду, иногда совершал прыжки, даже падая, будто нарочно, словно стараясь сделать себе физически больно, чтобы заглушить ставшую почти невыносимой душевную боль. Терпеть больше не было сил и, сорвавшись с места, он направился к выходу с катка, быстро скинул с себя коньки, переодел обувь, накинув пальто и совершенно забыв про шарф и очки, побежал прочь из здания. Сейчас он был полон решимости, наконец, за такой относительно большой срок он, всё же, решился посмотреть Юре в глаза. Конечно, он представлял себе их встречу в более-менее позитивных тонах, но он даже не представлял, что его ждёт…       Дрожащими пальцами Никифоров прикоснулся к кнопке дверного звонка. Нужно окончательно собраться с силами и нажать на неё, оповещая хозяев, что он пришёл проведать их. Прошло несколько секунд, затем ещё и ещё. Неизвестно, сколько Виктор так стоял и сколько бы ещё мог вот так вот не шевелясь, прожигать взглядом входную дверь, если бы внезапно не раздался звук открывающегося замка. От неожиданности Виктор вздрогнул и чуть подпрыгнул на месте, инстинктивно делая шаг назад, а выходящая из квартиры женщина подняла на него свои печальные и впалые глаза с потемневшими веками и вскрикнула.       — Ой, мамочки!       — Простите ради бога, — неловко улыбнулся Виктор, понимая, что сам испугался не меньше. — Я только подошёл, как раз хотел позвонить в дверь.       — Вы чуть до инфаркта меня не довели! — на сухих и бледных губах женщины блеснула короткая, но дружелюбная улыбка. — А я вот в магазин собралась, продукты купить.       — Может быть мне пойти с вами и помочь?       — Нет-нет, что вы! Вы лучше проходите, похозяйничайте пока на кухне, я скоро вернусь и полноценно вас угощу чем-нибудь вкусным.       Женщина вновь мило и даже ласково улыбнулась, открывая дверь шире и запуская в свой дом внезапного гостя. Сама же сделала шаг в сторону, поднимаясь на ступеньку находившейся рядом с квартирой лестницы на следующий этаж. Виктор смущённо поджал губы, растянув их в улыбке и благодарно кивнул, принимая приглашение хозяйки и проходя в дом.       — Вы не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома. А я скоро вернусь, — повторилась она и, развернувшись на каблуках, поспешно удалилась.       Ситуация была совершенно неловкой, Виктор, кусая губы, переступил порог квартиры, осматриваясь, словно на него должны были напасть. Тяжело и медленно втянув в себя воздух, он снял ботинки и, наконец, закрыл входную дверь, не нарочно громко щелкнув замком. По пальцам прошлась мелкая дрожь вперемешку с волнением, сердце несколько раз громко ухнуло в груди, но затем успокоилось. Конечно, это было странно, что его оставили в квартире в одиночестве, неловкость сковывала все его движения, что было совершенно не свойственно Никифорову. Он аккуратно сделал пару шагов в сторону кухни, находясь в полной уверенности, что находится дома один, но уже через секунду дверь в соседнюю комнату тихонько скрипнула. Виктор услышал до боли знакомый голос, в миг пробирающий всё его тело крупной дрожью.       — Мам, ты не ушла что ли? Или уже вернулась? Мне показалось, что ты с кем-то разгова… — зелёно-голубые глаза юноши дрогнули и тут же заслезились, пусть до боли закусив губу, он старался это скрыть.       — Привет, Юра, — мягко улыбнулся Виктор, еле находя в себе силы, чтобы дышать.       Всё тело трясло, губы дрожали, а на глазах так и наворачивались слёзы. Виктор молчал, просто не находил в себе сил хоть что-то вымолвить. Молчал и Юрий, видимо, по той же причине. Его светлые глаза заволокла дымка ещё не хлынувших, но вот-вот грозившихся политься слёз. Он тоже заметно дрожал, часто и мелко наполняя свои лёгкие душным воздухом непроветренного помещения.       — И что ты припёрся? — дрожащим голосом проговорил Плисецкий.       Ему бы хотелось закричать, выгнать прочь Никифорова, что пришёл так нежданно, но не было сил даже сделать лишний вдох. Тупая и ноющая боль, словно какой-то паразит, захватила всё тело и медленно пожирала его, каждую клеточку пропитывая невыносимыми муками.       Они молчали ещё несколько минут, никто не решался нарушить эту тишину, что повисла в комнате. Только тиканье старых настенных часов немного разбавляло эту тяжесть, да шум города из приоткрытого окна. Виктор опустил взгляд в пол, будто бы только сейчас заметив, что он надел именно эти носки, он тяжело дышал и кусал губы, чувствуя, как раскалывается голова от мыслей и всех возможных вариантов, с чего бы начать разговор. Но Юрий решил сам сделать первый шаг.       Он молча развернул свою коляску, направляясь в сторону своей комнаты и чертыхаясь каждый раз, когда сталкивался со стеной или дверным косяком.       — Юра, подожди! — окликнул его Никифоров.       Он в несколько шагов преодолел расстояние, что разделяло их, в последний момент успевая остановить захлопывающуюся перед его носом дверь в комнату Юрия. Деревянная преграда громким и глухим ударом коснулась руки Никифорова и тот инстинктивно сощурился, сдерживаясь, чтобы не убрать руку. Если он упустит этот шанс — второго уже точно не будет.       — Юр, нам нужно поговорить, не закрывай дверь, — ещё дрожащим голосом заговорил мужчина. — Пусти меня, это займёт лишь пару минут.       — Нет, убирайся прочь, проклятый старик! Вали к своей свинье Кацуки, а меня оставь в покое. Ты мне уже дважды жизнь испортил, ублюдок!       Плисецкий осёкся и тут же замолчал, отступая. Почувствовав ослабление сопротивления, Никифоров без труда открыл дверь и вошёл в комнату. Большое окно, в которое сейчас светило солнце, было плотно занавешено, только лишь маленькая струйка яркого света просачивалась через небольшую щель посередине, видимо, образовавшуюся случайно. На компьютерном столе, рядом с ноутбуком была куча пустых и полупустых пачек от чипсов, маршмеллоу и прочих вредных лакомств. Где-то под столом затерялись несколько бутылок от «Кока-Колы», а на кровати был откровенный бардак, говоривший об одном: её хозяин почти не выходит из этого помещения. Темнота и тяжёлый душный воздух создавали ощущение, будто бы на тебя что-то давит, такое тяжёлое, даже неподъемное, заставляя чувствовать себя загнанным в угол, достигшим крайней точки безысходности.       — Это ты чего всякие вредные штуки наворачиваешь? Если поправишься, с тебя Яков десять шкур спустит, — даже весело заговорил Виктор, оглядываясь вокруг и подбирая мусор, лежавший у него на пути. — Ну, и духотища у тебя в комнате, просто кошмар. Хоть бы окно открыл, проветрил немного.       Резко мужчина отдёрнул одну штору, впуская в комнату, объятую темнотой, яркий солнечный свет. Юрий зло зашипел и закрыл руками лицо, невнятно пробубнив свои возмущения. Следом Виктор открыл и вторую штору, теперь почти каждый уголок мрачной комнаты был освещён и, казалось, даже дышать стало легче. Мужчина потянулся, чтобы открыть окно, но голова резко зазвенела, он почувствовал глухой удар и пульсирующую боль в месте ушиба.       — Убирайся, Никифоров! — прорычал срывающимся на крик голосом Плисецкий, коротко кидая взгляд на только что брошенный в бывшего тренера телефон. — Ты чего сюда припёрся, я никак понять не могу! Чего тебе от меня надо? Пришёл посмотреть, как добил меня?! Или что ты преследовал, снова возвращаясь в Россию, придурок?!       Его громкий уже хрипящий от натуги голос прервался громким плачем, Юрий навзрыд что-то причитал или же продолжал ругаться на мужчину, но Виктор уже не мог ничего разобрать. Лишь только в груди его сердце разрывалось и жалобно ныло, молило хозяина рассказать Юрию всю правду, как есть, но разум точно был уверен, что из этой затеи добра не выйдет. Виктор стоял молча, просто ждал, пока слёзы Плисецкого немного утихнут, чтобы присесть на колени перед ним и положить свои ладони ему на ноги.       — Я приехал сюда ради тебя, — пытаясь заглянуть юноше в глаза, заговорил он. — Как и в прошлый раз, я приехал сюда только из-за тебя, Юр. Я люб…       — Заткнись, Никифоров, я тебя ненавижу!!       Юрий, что было сил, оттолкнул от себя Виктора, но даже не повалил его на землю, лишь заставил слегка пошатнуться, удерживая равновесие. Вскинув свои светлые глаза, растёртые и покрасневшие от слёз, Юрий только и мог, что тяжело дышать через крепко стиснутые зубы, дрожать всем телом и переминать кулаки, то ли пытаясь их разжать, то ли наоборот — сжать покрепче.       — Мне не нужны твои подачки, не нужны твои приезды в Россию, только чтобы загладить вину. Ни одна живая душа не знает о том, что между нами тогда произошло и кто виновен во всей этой ситуации. Я никому ничего не говорил, так что за свою жизнь и репутацию можешь быть спокоен, мудак.       Юра отвернулся, всё ещё стараясь хоть немного взять себя в руки и отдышаться, но успокоение так и не приходило. Раз за разом он прокручивал в голове все те мысли, те слова, что говорил ему Виктор в прошлый приезд, всё, что он пережил. И это только подливало масло в бушующий огонь в груди. И Виктор, как назло, молчал, не пытался оправдываться или попытаться переубедить Юрия. Он просто смотрел на профиль юноши, отвёрнутый от него, отведённый ненавидящий взгляд зелёно-голубых глаз и плотно сжатые губы, рассматривал будто впервые и мягко потирал колени Плисецкого, с ужасом осознавая, что его прикосновение юноша не чувствует.       — Мне не важно, узнает ли кто-то о том, что было, Юр, — мягко улыбнулся Виктор, потянув руку к растрёпанным светлым волосам бывшего фигуриста, но лишь получил удар, отшвыривающий его ладонь.       — Не прикасайся ко мне, не смотри на меня, не дыши на меня, понял?! Одно твоё существование мне уже противно.       — Не слишком ли ты груб со мной? — с нескрываемой мягкой и совершенно неподходящей к ситуации улыбкой, заговорил Виктор. — Я не понимаю, почему у тебя такая агрессия на меня. Что я тебе сделал, Юра?       — Да серьёзно, Никифоров?! — Юрий, наконец, повернулся, смотря на мужчину ошарашенными глазами. — То есть то, что ты видишь — это всё в порядке, ничего не произошло, да?       — Это легко исправить.       — Ты здоровый?! КАК это исправить? Несколько врачей подтвердили факт того, что благодаря тебе я больше никогда в жизни не встану на коньки. Я не чувствую ног от пояса и до самых кончиков, мне больно дышать от одной мысли, что я больше ходить не смогу. И мне жить не хочется.       — Я исправлю всё, что сделал, просто поверь мне.       — Ты, блять, больной, Никифоров! — истерически хохотнул Юрий, откатываясь от мужчины на коляске.       — Мальчики, вы где? Я вернулась.       Услышав голос матери, Юрий тут же направился к выходу из комнаты, стараясь покинуть её как можно скорее, вопреки Виктору, однако, он всё ещё продолжал сидеть на корточках и смотреть в след удаляющемуся Плисецкому.       — Как ты тут, милый? — ласково улыбнулась женщина, потрепав сына по светлым волосам. — Я купила тебе ещё немного твоих любимых чипсов. Хочешь?       — Извините, Марина Игоревна, — подал голос Никифоров, который, наконец, решил выйти из комнаты. — Я забираю Юру к себе.       — Что?! — в голос переспросили юноша и женщина.       — Я перевезу его в свою квартиру. Я поставлю вашего сына на ноги меньше, чем через год.