Падла

В классе есть парень. Он – не задрот. Не мудак. Не тот представитель национальности, который усугубляет мнение о своём народе. Он просто ничего не делает. Но, если нужно, сделает. Как надо, оказавшись на первом месте. Тогда его замечают. Хвалят, уважают, обращаются за помощью. Потом утихают. Возвращаются восвояси. Обычно он сидит один, за третьей партой второго ряда, не привлекая внимания, приходя каждый день в одно и то же время, раскладывая предметы в одинаковой последовательности и сводя ощущение своего присутствия до минимума, ложась прикорнуть на парту с наушниками в ушах. Единственное упоминание о себе провозглашает громко и чётко на перекличке: «Денисов Женя», «Здесь». Немного глухо, в себя, но без малейшего отвлечения или удивления. Строго и понятно. Больше его не слышно, если к нему не обратятся: за заданием, к доске, списать и в прочем схожем духе, напрочь лишённом тематики «лишь бы завязать разговор». Одевается средне. Средне обычно, не отличительно. Сегодня на нём белая рубашка, чёрный галстук, тонкий свитер по поводу мразотной погоды в сентябре, и, что привлекательно, штаны, тоже чёрные, зауженные, но такие, которые уже все в классе заменили на джинсы, из-за чего, к слову, классная жутко негодует: «Не соблюдаете форму!». Надо ли? Осанка прямая. Сидит будто привязан к невидимому штырю или таким обзавёлся в позвоночнике. Походка не быстрая, не медленная, он не спешит, не запаздывает. Держит темп, который легко ухватить. Движения, отнюдь, скованные, как и разложенные им тетради, учебники – у всего рамки, которые он тщательно оберегает. Волосы короткие, с дурной чёлкой, что он всё время поправляет по предоставленному случаю, тёмные. Глаза… вот они мне нравятся на фоне всего такого невъебенно прилежного и аккуратного сосунка Жени – с выраженными ресницами и тёмно-синими радужными ободами, что буквально засасывают в дыру, которую представляет собой зрачок, плавая в белом море. Абсолютно белом. Раз столкнулся с ним и залип надолго – никаких тебе синяков, раздражений, покраснений, капилляров. Идеально. Я чуть улыбаюсь, прижимая холодный большой палец к губам, продолжая наслаждаться видом всеоткрытого Женьки Денисова, пока чудная Тамара как-то-там распинается о свойствах логарифмов. — Красавица влюбилась, потеряв голову, — шёпотом язвит над ухом Елисей, кладя руку мне на бедро, не стесняясь уверенно подниматься выше под партой. — А ты ревнуешь? — Улыбаюсь я ему, перехватывая руку, и играюсь пальцами, замечая, как зашевелились позади девчонки – они любят шоу. — Пока ещё нечему. — Ель останавливает мои заигрывания будто строгая мамочка, зафиксировав пальцы между моими, от чего я заулыбался сильнее, не размыкая губ. — Пиздец у тебя руки холодные. — Ну бля, это всё ВСД.

***

— А если серьёзно? — спрашивает Ель, закинув портфель подальше в свободный угол, запрыгивая на кровать и доставая упавший на пол пульт от аудиосистемы. — Что «серьёзно»? — вместо ответа задаю вопрос, лениво свешивая свою сумку у двери. — Тебе нравится Денисов? — Не замирая ни на секунду с манипуляциями, Елисей находит пульт, нажимает на «включить», «последующее воспроизведение», убеждается, что песня пойдёт, и переводит на меня не моргающие детского такого интереса серые глаза. Запела Фиби Райан. Мне не все её песни по душе, но та, что играет сейчас, «Mine», относится к противоположной группировке. Отмолчавшись, пораскинув мозгами, ткнув Еля, чтобы пододвинулся, ложусь с ногами, подминая под голову подушку. — Есть то, что в нём нравится. Остальное так себе. — И что же это? — Ель противно так перекидывается туловищем в мою сторону, чуть прижимая массой, опаляя температурой живот и складывая руки на груди, продолжая вопрошать, незатейливо убирая мешающиеся блеклые волосы. — То, что нравится. И что так себе. — При расспросах он не моргает. Никогда. — Глаза заебатые. И тело – худое, вытянутое. Пусть и в общем недостаточно высокий. А манеры, одежда, образ жизни – паршивые. — Нагло улыбаюсь, привычно оттягивая левый угол вверх. — А так выходит, что он достаточно неплох, — выговаривает с сарказмом и видимой мне, подобной моей ухмылке. Кто для меня Елисей, я до сих пор не понимаю. Мы сошлись со дня знакомства, как, видимо, и звёзды над нашими головами. Оба крайне противные и мерзкие, льстивые и двуличные, безнравственные поганцы и пансексуальные похуисты. С кем перепадёт, с тем и будет потеха ночью, утром или в обед, вечер. Ткнуть мамашу в лицо – тоже без проблем. Послать учителя – самое простое. Насмехаться над «нищими» – также удел лени. Мы можем проявить себя во всём, что так не нравится нашему альтруистическому и высокообразованному обществу. Мы живём, они негодуют. Мы развлекаемся, они зовут полицию. Я и Ель настолько сходимся во взглядах, будто у нас идеи из одной корневой папки вытекают, а окружающие хмуро упрекают пальцами, читают нотации, закатывают глаза, повторяя: «Докатились же», на что мы смеёмся, всё время как-то злобно, свысока, зато прямо от души. Правдиво так и однозначно упрекающе их. Кто же ещё докатился, а? — Ну, пожалуй. — Замечтавшись, бросаю взгляд на стену. — Ты чё мне пиздишь? — Неожиданно щипает за соски Ель, сильно стискивая кожу. Хватаю его за руки, желая отвесить леща, а он лыбится – не по-идиотски, а вызывающе, именно так – на равных. — Сука, убедил. — Скидываю Еля и, оказываясь сверху, прижимаю к кровати. — Да, он достаточно неплох, но заинтересованности в нём – ноль. Ноль целых четыре десятых. — Аж ноль целых четыре десятых! — Изумляется глазами и смехом Ель, громко хохоча, что удерживать его уже не имеет смысла. — То есть он немного хуже, чем «достаточно неплох». Понял? — потеряв азарт и вспышку, оканчиваю я, тяжело заваливаясь обратно – Елевская кровать неимоверно мягкая. Тонешь в ней и не выплываешь. — Так точно, господин суровость, — мягчит тон и целует в губы. Его обшарпаны напрочь. Они одновременно приятны и абсолютно нет, о чём я, впрочем, забываю, цепляясь за его волосы, ближе прижимаясь и теряя дыхание. Он хочет доминировать, властвовать, чем и я не обречён, поэтому поначалу медленный и несвязанный поцелуй, полный каких-то долженствований и потех, насмешливой трепетности и лживой нежности, превращается в суматошную игру с призовым местом. Хватаю, кусаю его, облизывая языком, вникая глубже и заставляя повиноваться, автоматично двигая руками так, чтобы он не уворачивался и получал сполна, чего хочет, утолив жажду и желание, как я. Вместо прямого ответа Ель, вцепившись в мои руки, не отпускает и не пытается оторвать их от себя, позволяя, предлагая быть в распоряжении. Ему больше нравится быть снизу – чаще пребывает там. Но и не сдаётся без боя – его язык нарочно мешает, выстраивает преграду, возится с моим. И мне в прикол противостояние и внезапные натычки, забываю про всякие дёсна, щёки, зубы и отсутствие одного – с левой стороны, четвёртый от середины, проверяю, ухмыляюсь, дразню вычислениями Еля. Он же видит и заводится. Разрешаю ему перевесить меня. Он отрывается и горящими глазами смотрит на меня, громко сглатывая. Щёки рдеют. Смеюсь. — Думаешь, позволил выиграть? — Ель прямо так и говорит. — А разве не так? Как же я рад, что это – он. Он понимает мои циничные и дерзкие улыбки, похабные взгляды и треклятые пидорские желания, он обладает тем же самым и не стыдится, не косится, не упрекает, не ноет, не вопит, он не болеет этим дерьмом – моральностью и нравственностью. За эти качества я его обожаю. — Почти всегда так, Марк, — рассудительно кидает Ель, оперативно расстёгивая мои джинсы и оттягивая резинку трусов, бросая такой высокомерный взгляд и хищную улыбочку, будто я его ещё благодарить должен. — Ты не зазнавайся, — рекомендую я. — И не собирался, — буднично отвечает Ель, скидывая разом эмоции. Заводя мешающиеся волосы за ухо, он открывает рот, нерасторопно вытягивая язык и опускаясь ниже. Замечаю на середине мелкую точку. Говорю медленнее, чем Ель приступает к делу: — А где та херня? Он только поднимает глаза, глядя из-подо лба на меня, не отрывая язык от головки члена. Так и замирает, пока не облизывает вокруг, посасывая отверстие уретры, и не отрывается с причмокиванием. Сжимаю кулак и губы. — Пирс? — спрашивает и берётся рукой, давлением пальца вычерчивая круги на верхушке. Киваю. — Снял. — Качает плечами. — С ним вкатило? — Ловит быструю мысль и выпускает её, возвращаясь к работе ртом. — Отчасти да, — всё равно говорю, облизывая губы и поддаваясь тазом вперёд. А самое лучшее, что Ель умеет, – ублажать. По серьёзному, с подходом к делу и настоятельным трудом. Смешно от сравнений, но – он умудряется. Факт. Крайне охуенный, стоит признать, факт, практически ощутимый. Не придираясь, он легко меняет темп, глубину, хватку, не жалуется, что я прошу дольше заглатывать и по основание. Привередливо всхлипывая носом или откашливаясь и возвращаясь на позицию, Ель лишь больше заводится – с новыми силами берётся, в глазах что-то с чем-то творится, не огонь так фейерверк, на волю выпускается дикость. Сомневаюсь, кому большее удовольствие забава приносит, но мы оба остаёмся в плюсе, может быть, не в равноценном, но стоящем. Ель двигает головой, заглатывает, сжимая рукой, иногда переходит на яйца, но возвращается к главному. Когда же ему поднадодает, он, не отвлекаясь от меня, уже работает и на себя, активно надрачивая, периодично потягивает своего Принца Альберта (рассказывал, что, до этого, с Жезлом не повезло) и запаздывает, сбиваясь с ритма, который успел приесться. Он стонет, пытается глубоко дышать, а я наслаждаюсь: и представлением, и зрелищем, и чувствами. Сам себя не ощущаю под тоннами пропущенного через лёгкие воздуха, смешанного со всем развратом, жаром и желанием сделать всё быстро, но мощно. Тянем, удерживаем равновесие, но поддаёмся и теряем баланс. И не нужен он как-то. Ель уже и мне чисто мастурбирует, отрывисто дыша в живот, позабыв обо всём вокруг. — Эй, Ель. — Касаюсь его плеча, принуждая оторваться и взглянуть на меня. Его взгляд потяжелел, лицо больше раскраснелось, губы припухли, а слюна на подбородке заманчиво привлекает внимание. — Марк… — выговаривает дрожащий голос, когда Ель снова тянется языком, уже прилипнув лицом. — Давай так. — Не уступаю я, подтягивая за рубашку. Он заминается, туже соображая, но тянется ближе. Когда члены уравниваются, я грубо обхватываю оба, подчёркивая образовавшуюся разницу в цепкости. Ель держит руку у рта, дышит в ладонь, не удерживаясь моих движений, позволяет мне всё – наши члены трутся друг о друга, пошло так хлюпают, блестят, его пирсинг то ли вдавливается, то ли натужно скользит по плоти, выпрашивая лишний раз глубокого вздоха с моей стороны и дополнительных сил, а я подхожу, потому и ускоряюсь. Ель додумывается опереться руками о кровать, чтобы было проще держать туловище, и стонет громче, сглатывая звуки и желания, иногда кидая моё имя и невнятные звуки – он кайфует, как и я. Беспредельно хорошо. Я кончаю первым, хотя казалось, Ель скоро догонит меня.