Падла

Сегодня Денисов, не изменив себе, приходит ровно в 7.57. Его фигуру я провожаю со входа до парты. — Это точно ноль целых четыре десятых? — Елисей скучающе подпёр щёку, наблюдая так же за Денисовым. — Не могу понять, нравится мне его педантичность или нет. — Чё? — Смотри. Сейчас он достанет ручку, карандаш, линейку, тетрадь и учебник, — но расторопнее, нежели я проговариваю, Женька достаёт вещички в той последовательности, в которой их назвал я, стопкой, и принимается раскладывать. — В дальнем углу линейка, потом карандаш, ручка, перед собой на край учебник, ближе тетрадь. — Денисов, словно повинуясь моему голосу, выполняет озвученные действия. — Теперь сядет, откроет тетрадь и запишет число. Закрывать не будет. Ручку уберёт. — Так и поступает. — Ва-а-ау, — монотонно поражается Елисей, не поленившись поднять брови. — Слишком педант. — Наконец-то я отвожу голову. — Может того… невроз? Или как его? — О чём ты? — Несильно важно, — беспринципно сворачивает тему Ель, перекатываясь ко мне на плечо, ластясь как в романтичной сцене и не сводя глаз с меня. Смотрю на него. Тянет поцеловать. И меня, и он. Касаемся губами, не заходя и близко туда, куда всё сошло вчера. Ель насмешливо грозится перейти границу, я соглашаюсь, но останавливают нас зашедшие недоклассники, явно предчувствовавшие голубизну и заранее соорудившие на лицах юмористическую неприязнь. За ними училка. Высокомерно приветствую всех явившихся. Мальчишки и девчонки показывают пушистое отвращение. Им нельзя не умиляться. А Женька вне класса. Бессмысленно глядит вперёд, прерывочно моргая и теребя под партой провода наушников. Елевская рука слева хлопает по щеке, выпрашивая внимания. Беру её и целую в сухую ладонь, не бросая Денисова. Звонок, класс встаёт, раздаётся понурое: «Здравствуйте», и начинается перекличка. «Тут». «Нет». «Здесь». Наушники закрывают уши.

***

— Сегодня тоже ко мне? — говорит Елисей, снимая рубашку. Его квартира давно превратилась в то самое место, куда можно прибиться, когда идти особо-то и некуда, но домой тащиться – не вариант. Я привык к ней, как и к его безумной кровати, настолько, что порой, ответив «нет», выйдя из школы, держу путь к нему, осознавая залипку в движении. Его родителей не встречал. Он говорит: «Их «как бы» нет», всегда в кавычках. «Они есть, но их нет. Родители Шрёдингера. (обдумывание) Какие родители были у Шрёдингера?». Квартира принадлежит ему, но оформлена на далёких родственников, они же решают вопросы по деньгам. Мутная история, которую до конца или в подробностях Ель решил не освещать. — Не могу определиться, — сдаюсь я, расстёгивая пуговицы. Физ-ра. Женьки нет, «без формы». Я же без желания переться на урок и выслушивать препирания истеричного индюка. Он ненормальный – как что, сыплется жалобами и звонками классной, которой жопу подтирает влажными салфетками, а та сразу на предков капает, потому проще прийти и отприсутствовать. Чтобы без проблем от них жить. — Ну давай, — уговаривает Ель, тактично приставая. — Фильмом закинемся, чипсами, пивасом. На крайняк в стиме игруху купим. — Блять, а это уже заманчиво. — Не удерживаюсь и улыбаюсь, уже соглашаюсь слить очередной вечер у него и отвешиваю шлепок по заду. Ель даже вздрагивает, не думая капризничать. — Тошно от вас, — вроде бы злобно бурчит голос позади. Не представляя, кто бы это мог быть, надеваю футболку и разворачиваюсь. — Ткаченко? — уточняю я. — Ткачёв, — усердно для меня повторяет тучный дноклассник, выражая действительно то, что обозначали его слова. За ним стоит непримечательная пара. — Что случилось? Пирожок просроченный в буфете достался? — с сочувствием и жалостью интересуюсь я, поджав губы и брови. — Вот бедняжка, — сопереживая, скулю, смотря на его искажающееся лицо. — Ведёшь себя… — Перебиваю, представляя, что понесётся: — Как педик, да? Не удивил. Это – норма. — Отослав слащавость в родные края, возвращаю себе прежнюю интонацию. — Что-либо ещё соизволишь? Или все сразу? Что-то он умолк. — Тебе подсказать? — Я аж заволновался – парень мысль проебал! — Если ты считаешь это нормальным, это не означает, что все так считают. — «Удивительно, не так ли?» – поджимает сарказм, но я молчу, вдруг чего умного всё же скажет. — И не все будут любоваться тем, как вы сосётесь за партой. — Это вся претензия!? — чересчур громко офигевает Ель, не успев натянуть штаны. — Ты, бля, прости, конечно, но девчонкам позади нас очень даже вкатывает. И ты чего такой не толерантный? Тебя не трогаем, верно? Воздушно-капельным путём не заразишься. — А, может, он наоборот хочет? — Киваю Елю. Он принимает потешным смешком идею. Ткачёв горит. — Знаешь, эти выходки... — Хочется? этих выходок? Организовать? Мальчика найти? Ты обращайся, мы поможем, не чужие люди. — И язвлю, и проявляю доброту и заботу. У чувака догорает. Мне почти прилетает по лицу, но мы дружественно устаканиваемся на ничьей. Условной ничьей, где у проигравшего ещё уйма пороха и огня, а слов – в минусе, ещё припекает с того, что выигравший так любезно предлагает разойтись. Хуйня же.

***

Обычно Ель заказывает всякую дорогую херню на дом, но иногда опускается до готовки, в чём имеет нехилые успехи, которые напросто закидывает в подсобку, набирая ближайшую пиццерию. Сегодня он решает изумить меня, «раз времени дохуя и больше» – весь вечер и вся ночь. Домой не захожу, отправляю смс и откладываю телефон. Пока Ель зависает на кухне, я заседаю в ванной. По квартире во всю матерится Дьюс, басы резонируют по стенам и забиваются в уши, иногда на последнем издыхании звучатся барабаны и гитара, напоминая о вышедшем из хаты роке и металле. — Моя одежда у тебя в шкафу? — Выхожу из ванной, обернувшись в полотенце, в голове один вопрос. Елисей ещё готовит, отрываясь от сковороды с белой жижей, уделять внимание которой я не собираюсь. — М-м-м. — Ухмыляется, закусывая нижнюю губу. Его взгляд притупляется, скользя по моему телу. — Ты такой горячий. Как этот соус для карбонары. — Почти заворожённо начинает Ель, облизывая лопатку с предположительным соусом. — Не обжёгся? — Та только в раскалённой сковородке плавала. — Нет. — Улыбается Ель. — А одежда – да, в шкафу. На нижней полке. Живя у Еля почти всё лето, я поленился возвращать часть вещей на родину, оттого нахожу неким сюрпризом забытое шмотьё, типа как футболку с зелёным принтом BMTH. Когда-то нравились. Надеваю первым делом её, затем трусы. И наоставлял же я, поражаюсь, целую полку занимаю. В ностальгию не кидаюсь. Ель, увидев знакомую группу на чёрной ткани, предлагает вспомнить былое. Я как-то желаю отказаться, но спрашиваюсь: «Зачем? Музыка ещё не умерла», и отвечаю, что не против. Он быстро исправляет ситуацию и музыкальный ритм. Уши расслабляются. Усаживаемся есть сразу, как Ель заканчивает. Себе накладывает меньше, чем мне. Знает он, что я – любитель обожраться. Паста жирная и тяжёлая, но невъебенно вкусная – нежная, лёгкая на языке, не щекочет пресловутые рецепторы, а даёт им отдохнуть. В такие ужины во мне просыпается кулинарный эстет – есть ради заоблачного ощущения во рту. — Не подавись. — Жалко так сделать будет. Объедаюсь знатно. Живот болит. Но не доесть до конца, явилось бы крайне дурным тоном – для меня. Ель напоминает, где таблетки, какие от моих проблем, советует полежать, ему всё равно надо сделать геометрию. — Ты до сих пор делаешь домашку? — с кровати задаю вопрос я, пока Елисей не отплыл в глубинные математические знания формул и фигур. — Да. Надо показывать на оценках родственникам, что здесь, в гордом одиночестве, я занимаюсь не деградацией и саморасщеплением. А то сюда приедут. Не нравится мне их общество. — «Не нравится»? — Я прямо-таки шокирован. Не обиходное сочетание. — Они такие… — Елисей задумывается, ходя глазами и сжимая губы. Сравнение найти нелегко. — Семейные и добросердечные, но пиздец фальшивые. — Как мы, но хуже? — Да. Именно так. Умудряюсь в безделье под музыку Брингов заснуть. За это время Ель успевает и домашку сделать, и в магазин сгонять, и фильмы выбрать: «Сам виноват, что оставил выбор мне». Предпочтений у меня не возникало, иначе бы сообщил. Первый – про гангстеров, 90-х, затяжной и медленный, не производит впечатления. Второй, современный, в духе 70-х, наоборот, удивляет и радует. Мы смеёмся в голос – абсурд и гон, зато какие! Сумасшедший, но клёвый. Третьего хватает на половину – я утомляюсь, Ель не особо смотрит, добрую часть сюжета мы оба не вняли диктором. — Ты куда? — Вырубив телек, Ель хватает за ногу. — На балкон. Подышать хочу. — А-а. — Не держит. Почти холодно. Небо тоскливо застлано тучами – быть дождю. Осень начинается настолько хреново, что хочется достать демисезонную куртку. Ебучие ветра под глоткой. Нужно мне чего попроще и помягче. И стою, ничего не вопрошая больше. Пальцы на руках и ногах мёрзнут, сердце бьётся быстрее. Я забываю про время. — Ты не окочурился? — Дрожит Ельсей, присоединяясь укутанный в одеяло и предлагая мой же свитер мне. Не отказываюсь. — Пока держусь. — Босиком-то. — Язвит, но трясётся мелкой дрожью. Не убеждает. Смеюсь над потугой. Ель понимает, подхватывает. Чего-то ведь жутко не хватает. Задумываюсь и теряю улыбку, углубляя взгляд в ночь, над крышами близких зданий. Что я хочу? Не понимаю. Но желаю… — О Денисове думаешь? — Громко влезает в угол обзора Ель, буквально сталкиваясь лицом со мной. Моргаю, он – нет. — Ты уже второй день спрашиваешь о нём. — А ты не первый день заглядываешься на него. Ему больше времени, чем мне уделяешь. — Без всякой там ревности или ярости, жалости или разочарования, лишь с прозрачным интересом – хоть за это люби и цени. — На переменах? — И на уроках, и вот тут. — Елисей касается холодным пальцем виска. — Сейчас не думал. — Беру за руку, воспринимая его остаточное и прохладное тепло. — А взгляд такой же. Молчу. Ответить нечего. Раз такой, значит такой. Елю проще увидеть. Хочу и я взглянуть. — Хочешь Денисова? О таком мне не доводилось думать. — Может… быть. — Словно не желая отказывать себе, полусоглашаюсь. — Так возьми – в чём проблема-то? — Прямой и ясный совет. — Хах. Он же весь такой образцовый и правильный. Не дастся. — Возьми силой. — Совершенно беззаботно и бесславно. — Хм. — Ухмыляюсь, принимая к сердцу идею, его руку – к щеке. — Подумаю. — Если что, всегда подсоблю. Завышаюсь мыслями, когда в одном из соседних дворов вырубаются фонари.