Желанное спокойствие

— Вообще-то я ненавижу себя. — он повторился, подбирая английские слова. Менее пугающие, и на другом языке намного проще говорить о ментальных проблемах, — Это уже неделю. Я не понимаю, кто отражается в зеркале. И… Я не очень понимаю, что мне делать теперь. Я ведь, получается, не могу вернуться к родителям. Это неправильно. Но и тебе я отвратителен. Не знаю, что с этим делать. Тебе не мерзко ко мне прикасаться? — Немного. — Виктор соврал. Вообще-то безразлично, просто тело, такое же, как и у других. — Вот, я об этом. Мне тоже мерзко. Я же, ну, шлюха, так? И мне противно есть, я постоянно хочу спать… Не знаю, это вроде, не симптомы болезни. Просто не знаю, что делать с собой. Я не хочу покончить с собой, я бы не стал. Тебе бы пришлось вызывать скорую, разбираться с этим, давать показания. И мама бы плакала. Все, наверное, плакали бы. Хотя и сейчас бы плакала. Да, это не выход. Я хочу быть как раньше. Я, вроде, не был плохим человеком, да?       Виктор безразлично пожал плечами. Да, был другим раньше, но теперь другой. Очень удобный, нужно не давать ему выходить на улицу, и не давать звонить. Теперь он принадлежит по праву Виктору, всем его сторонам. Безраздельное властвование. — Ты прав. Я чувствую вину перед тобой. Ты теперь изнасилуешь меня? — Изнасилование — это если ты против.       Юри обнял себя руками. — Да, но я бы не хотел… Не хотел сейчас. Я хочу спать. — Нельзя после обморока. — довольно грубо, и Кацуки кивнул, соглашаясь. — А что можно? — Тебе надо поесть. Ноги уже не держат. — попробовал рассмеяться Виктор, — Там есть запечатанные салаты, и пицца остывшая. — Мне всё равно, подсыпаешь ты что-то или нет. Прикоснись к моим плечам ещё, я чувствую себя так лучше. Погладь меня, если можешь. Я знаю, я тебе противен, моя кожа и моё тело не такие… Некрасивые. Но хотя бы немного. Даже в перчатках. Пожалуйста, мне очень плохо. Ненадолго. Прости меня, я очень устал. Я… — Кацуки сорвался на слёзы, — Я не заслуживаю.       Никифоров провёл рукой по мокрым волосам, и Юри подставил голову, как кот. Искал каждого прикосновения, и плакал, так отчаянно, так тихо. Только плечи вздрагивали. Вода в ванне остывала, но Кацуки не чувствовал, уже ничего не чувствовал. Виктор надел резиновые перчатки, пахшие хлоркой и чем-то химическим, и положил руки на чужие плечи. Вцепился пальцами, заставляя успокоиться. — Прости, прости, прости. — Вставай, хватит. — Прости. — беззвучные рыдания, тело трясёт. Ученик поднял глаза на тренера, и в них будто отразилось августовское ночное небо, тёмное, с падающими звёздами. Виктор провёл рукой по лицу Юри, присваивая себе и это чудо, и каждую слезинку, и каждый неглубокий вдох. — Прости, прости, прости. — безумно повторял. Никифоров ударил его по щеке, не слишком сильно, просто успокаивая. — Давай, пойдём.       Кацуки послушно поднялся, выходя из воды. Закутался в протянутое полотенце, опустил голову, и подчиняясь жёстким рукам на плечах, пошёл на кухню. Склонённый и как будто искорёженный, сел на стул. Перед ним — стакан замутнённой воды, еда, Юри даже не хотел различить цвета. Как будто зрение тоже выкрутили на минимум, убрали краски. — Я не голоден. — Скелет мне тоже не нравится. И кожа у тебя серая. Так будет лучше, ешь. — Виктор сильнее сжал чужие плечи. — Тебе настолько мерзко, что ты не снимаешь перчатки? — Юри попробовал рассмеяться, уныло пережёвывая что-то. Вкус тоже не ощущался. — Ешь.       Пустая пища не прибавила сил. Нужно выпить воды теперь, это своего рода принятие. — А если я не выпью воду, то что? — Выпьешь. — сухо, приказ. — У меня нет теперь права на жизнь. Мне жаль. — и залпом весь стакан. Теперь совсем удобный, готовый ко всему. Таблетка должна подействовать, и после этого Юри будет любить Виктора так сильно, что не оставит до самой смерти. Бросит катание, будет видеться с родителями раз в год, переедет в Россию. А там холодно, злые люди, и уж точно не выйдет. Да, так. Прекрасная жизнь. Никифоров снял перчатки, и взял за запястье. Рывком снял полотенце и повёл в комнату. Все эти «прости» и «ненавижу тебя» — слишком сладко, невыносимо ноет всё от желания. Кажется, даже скулы сводит. Да, прямо здесь и сейчас, надеть жёсткий ошейник, связать руки. Юри только подчиняется, и поводок удобно ложится в руку Виктора.       Плеть по коже, не важно, кровь льётся на пол. Раны не залечат, конечно, и нет смысла надеяться. Кровь не сохранится, её потом впитает тряпка, и ничего никто не услышит. Теперь нет Юри Кацуки, есть только существо, и оно корчится, и оно ноет и стонет, и оно подчиняется. Раскрывает рот, и слюна стекает из уголков губ. Жадно, с хлюпаньем, чужая рука тянет за ошейник. Дыхания не хватает. Юри кашляет. — Мне больно, господин, простите. — Заткнись. — голос ниже, как будто гортанный. Юри вздрагивает, прижимается лбом к ногам, и дышит, прерывисто, робко, потому что надышаться не получается. Вернуться к стопам. Каждый палец, каждая косточка. Тело дрожит. Нет, не думать, только ощущать, как мир рушится, насколько он вообще может быть целым. Захлебнуться слюной, и снова удар. Это тоже не ощущается. Кровь и кровь, и что с ней? Только алые пятна на бёдрах. И цепи от крови ржавеют.       Виктор не ощущал подобного экстаза уже очень давно. Вот он, ученик, знающий всё. Выносливый, терпеливый и теперь полностью в его распоряжении. Это лучше наркотика, это на уровне катарсиса, перерождение. Как феникс, воспаряющий из пепла, но пепла чужого, как заново рождённый и омытый в крови тысяч жертв. Единственной жертвы.       От ног выше, Никифоров буквально изнемогал, дошедший до исступления, он ждал единственного прикосновения, чтобы шагнуть в бездну. Утратить контроль над чувствами.       Юри ощущал, как мозг отключается. Эта вода была ещё более отравленной, хуже, чем раньше. Взгляд туманился, и возбуждение было слишком болезненным. Завтра как будто никогда не наступит, только сейчас, это ужасное, бесконечное сейчас. Никогда не закрывать рот, всё в крови, всё красно-чёрное, Виктор везде. Он как будто залез уже под кожу, он управляет головой не снаружи — изнутри, и душит, душит, и выдохнуть уже не получается.       Кашель. Это отрезвляет. Только вдохнуть, ещё, ещё, воздуха панически не хватает. Слёзы катятся по щекам, серая кожа синеет. Глаза Виктора закатываются в экстазе, глаза Юри — в невыразимом ужасе, Никифоров сильнее тянет поводок. Виктор стонет, громко, чувствуя, как каждую клетку тела заполняет блаженство, перед глазами плывут цветные круги, и руки всё сильнее сжимают цепь. Перед глазами Юри — чернота темнее беззвёздной ночи. Он хрипит, пытается кричать, но Виктор громче. Он всегда был сильнее, и теперь снова.       Наконец, обессилевшая властная рука отпускает поводок. Что-то падает, но Никифоров не слышит. Он откидывается в кресле, дышит, дышит, просто дышит. Как много сил уходит на такое, но оно определённо того стоит. Виктор улыбается, и сквозь привычную улыбку тренера проглядывает оскал. Да, Юри должен был почувствовать. Юри должен быть в восхищении. Нужно его вознаградить, он заслужил. — Юри, ты молодец. — Никифоров бросил взгляд на тело. Что-то странное было в нём, что-то… Непривычное? Виктор нехотя поднялся, сел на корточки, попытался растормошить. Опять обморок? Да что такое с ним, боже мой.       При обмороке вроде дышат, и сердце бьётся. Мысль доходит не сразу. И глаза стеклянные, не реагирует на свет. — Юри!       Нет реакции. Не мог же он умереть? Собаке — собачье смерть, конечно, это так… Виктор приложил руку к шее трупа, сняв с него ошейник. Посинел. Как странно… Только нашёл. Как грустно что-то терять, только обретая. Никифоров съёжился от жалости к себе, и слёзы выступили на глазах. — Я с таким трудом создавал тебя, жалкая псина, какая же ты сука. Блять, какая же ты сука! — с отвращением. Он ударил по телу, и тут же одёрнул руку. Как мерзко. Мёртвая плоть не слишком отличалась от живой, только холоднее. «Уже начал остывать? Согреть?». Мысли болезненно пытались найти выход. Нужно уйти. Что-то сломать, нужен пожар, сильный, и никто не успеет приехать, не должны успеть. Да, они далеко. Молодец, Виктор, ты продумал даже это. Включить газ. Закрыть все окна, и — как же удобно — через пару часов всё закончится. Нужно только зажечь огонь где-то рядом. Спичка к вещам Юри, теперь ему без надобности. Теперь — уйти. — Прости, Юри, но ты сам виноват. — вместо прощальной речи. И руки, омытые кровью, застегнули замок куртки.