Желанное спокойствие

      Молчание могло бы спасти обоих. Но Виктор зашёл в комнату, окликая пленника по имени. Пахло желчью и дымом, и на языке почему-то оставался привкус крови. Странное ощущение; Никифоров облизал губы. Включил свет, огляделся, ожидая сразу всего: удара, стонов, просьб. В конце концов, ожидал увидеть мёртвое тело.       Юри лежал, съежившись, на полу, прижавшись спиной к стене. Попытка защитить тело, и быть одновременно не слишком доступным, потому что и за это можно поплатиться. Кацуки не открывал глаз, прислушиваясь к торопливым шагам. — Юри! — Да, Виктор? — очень тихо, имя произнёс с опаской, и съёжился ещё сильнее. — Прости меня. — холодно и жёстко, почти что дежурно: «приносим свои извинения».       Конечно, Юри не хотел отдавать ключ. Но то, вроде бы, не повод к насилию? — Нет. — будь злее, если не можешь стать сильнее. В конце концов, что ему, Юри, остаётся? Отшельничество, страх, злость и ирония. Хватит с него страха. — Я сейчас принесу плед. Что болит? — Я сам встану. — ещё злее, почти с вызовом. Голый — не обнажённый, именно голый, жалкий, с грубыми следами на коже, он перешагнул рвоту, останавливаясь рядом с Виктором. — Чего ты хочешь теперь?       Никифоров отвёл взгляд, не зная, как ответить. Хотел, чтобы Юри снова ему доверял, был покорным и готовым на всё. — Прости. — если простит, то будет проще, и можно ещё хотя бы раз этим воспользоваться. Можно и сейчас, но будет неприятно. И с Юри тоже нужно будет что-то делать потом. Не убивать же всех свидетелей, как в фильмах про девяностые?       Кацуки кивнул в ответ, будто не ожидая ничего другого. Тихо свернулся на кушетке. Невыразимо хотелось спать, провалиться куда-то, сбежать. Если изнасилует во сне, то уже не так страшно. Почти не ощутимо, наверное? Хотя и сейчас всё болело. Рёбра больно впивались в обивку софы, но это уже мелочи. И живот урчал, тоже, вроде как, мешает. Неприятно, да. — Юри, что-то болит? — Всё тело, прости. — «Ты не ждал такого ответа, так?», — Я могу лежать здесь?       Он знал ответ ещё до того, как задал вопрос. «Да, конечно, можешь пойти в спальню, и тебе нужно поесть, это всё очень неправильно». Или, что тоже может быть: «Нет, возвращайся в комнату», и это вроде как тоже подход Виктора нынешнего. — Да, конечно. Хочешь чего-то? — ещё более незаинтересованно, в пустоту, — Если нет, то я пойду. Хочу прогуляться. — полное безразличие. — Нет, спасибо. Мне подготовиться к твоему приходу? — в голосе усмешка и злоба. И тут же, словно что-то сломалось: — Прости. Я… Я просто спросил. Прости, я виноват. Только я. — Можешь сказать громче? — о, всё было отлично слышно. — Я виноват. Прости меня. — на выдохе, вкладывая последние силы. — За что? — Я неправильно вёл себя, и я не умею по-другому, и я не заслуживаю любви, и прикосновений тоже. Прости меня.       Виктор пожал плечами, уходя. Шумно захлопнул железную дверь, провернул несколько ключей, вышел. Сложно было не улыбаться, так искренне, так весело. Мир вокруг засиял красками, люди шагали как бы танцуя. Лёгкое счастье. Можно рассмеяться от того, насколько это приятно. Снова наладилась жизнь. Не нужно перебиваться проститутками или мальчиками-из-баров, есть Юри. Даже без имени хорошо. Не ученик — питомец. Боже, как удобно. Как приятно, будто солнце вышло и озарило занесённую снегом лесную тропу. Это, без шуток, рай.       Юри продолжал лежать, не двигаясь. Если занять меньше места, то тебя как будто нет, не видно. И дышать тихо. И можно закрыться пледом, или чем-то, потому что всё тело, лицо, и всё отвратительно. Теперь только терпеть, но он же этого всю жизнь хотел? И разнылся. Тем более, они на разном уровне, Юри его недостоин. Только как жертва, да? Безусловно.       Нужно встать. Дойти до ванной, умыться и выглядеть лучше. Лучше, чем есть, точно не получится, но хотя бы что-то, да? Всё равно он не планировал потом идти в полицию или типа того, так что следы на теле не нужны. В зеркале кто-то другой. Разбитая губа, и синяки, и всё лицо как будто перекроили. Как странно. Пережевали и выплюнули, вывернули наизнанку. Сияющий излом. Всё нормально. Нет. — Я ненавижу тебя. — в отражение, — Ненавижу. Вот бы ты умер.       Ударить зеркало не получается, чтобы как в фильмах, разбить на мелкие осколки. Нет, не получится, нет, только потеряно равновесие, и мир летит, шум. Белый шум в висках, боль, и тоже как будто тишина. Даже звенит в ушах. Странно. Попытка сгруппироваться и спрятаться, не разбить голову. Холодный кафель.       Виктор услышал падение. Это не то чтобы напугало — Юри что-то снова уронил, дурак, как обычно. Что можно уронить в ванной? Душ? Шампунь? Ну не так же шумно! Нет, Кацуки конечно… — Блять, Юри! — на русском. Так, проверить пульс, дыхание, что ещё? Уложить на ровную поверхность. Растормошить. Какая холодная кожа, и тонкие руки. Похож на куклу, и испытывать возбуждение к такому? Особенно с закрытыми глазами. Как глупо. Волосы ещё грязные, когда он мылся последний раз? Юра был прав. Свинья. — Встань, а. Не хочу вызывать скорую. Юри. — тихо, почти бормоча. Веки Кацуки едва заметно приподнялись, он попробовал двинуть рукой, но слабость приковала к полу. Даже голос не подчинялся. — Можешь сесть?       Юри кивнул, но только чуть пошевелился, и тяжело задышал. — Можно воды? — и медленное осознание. Ну конечно, снова, нет, лучше без воды. Тело не справится. Как глупо умирать во время изнасилования? Насколько это вообще… Вообще далеко от его планов. Да, плохой фигурист, но, может, не самый плохой сын, и в целом, не самый плохой человек. «Неплохих не насилуют» — как будто злой внутренний голос не мог успокоиться. Пока Виктор вливал в Юри воду, мысли так и кружились, пульсировали в районе висков. — Теперь ты изнасилуешь меня? — Нет. Перестань делать из меня монстра! — Прости. — опять желаемое. Интересно, Виктору лучше с сопротивляющимся или безмолвным? Или нет никакой разницы, главное, чтобы не слишком мешал? Теперь, кажется, самый подходящий момент. Что может сделать человек, неспособный помыться самостоятельно? Разве что Никифоров брезгует. Да, точно, брезгует. Слишком жалкий, как блохастая псина, её даже гладить мерзко. — Унести тебя в спальню? — Мне нужно помыться. Я сам. — Сам ты ничего не можешь.       Юри вздохнул, прижимаясь спиной к стене и вставая. Не может. Но мыться и сидя можно, так что только перелезть в ванную, и всё. Не чудеса грации, конечно, но Виктор даже похлопал. — Бритву оставить? — Виктор. — Кацуки взял в руки душ, — Я не хочу умирать. Я хочу быть живым и здоровым. Я выживу.       Виктор сел рядом, на кафель. Как будто давно заглушенный голос заставил остаться. — Давай я всё-таки помогу? — намного мягче, — Тебе больно. Я ничего не сделаю, просто помогу.       «От твоих эмоциональных качелей меня укачивает, и я готов блевать прямо здесь». — Делай, что хочешь.       Сдаться, и снова превратиться в куклу. Тёплая вода омывала раны, волосы намокали. Мягкими движениями мозолистые руки втирали шампунь в кожу. Проходили по шее, аккуратно, не оставляя синяков, будто оставляя миллиметр воздуха между своей и чужой кожей. Вода набиралась, и тело скрылось под пеной. Виктор напевал что-то на русском, мягко проводил мочалкой по плечам, едва касался покраснений. — Нужно будет обработать. — Спасибо.       На языке вертелось: «Так ты же беспомощный, утопился бы», но Никифоров не усугублял. — Знаешь, я ненавижу себя. — тихо начал Юри. Ну конечно. Самое время.