alphabet

— Великолепно, Тарани, просто великолепно, — она устало откинулась на стол, потирая глаза, спрятанные за линзами очков. Проработать в школе пять лет, выбиться в люди, устроить свою жизнь — для чего она все это делала? Для того, чтобы появилась какая-то наглая, бесцеремонная, растрёпанная девчонка с щенячьими глазами, которая все в итоге и сломает? Учитель и ученица — как же классически это звучит, ох, да, тайная любовь, встречи под луной, чтобы потом с треском вылететь обоим, и если у Хай-Лин всё ещё не потеряно, всё ещё впереди, то для Тарани жизнь можно будет считать официально законченной. Стать позором для семьи, работать какой-нибудь жалкой официанткой в закусочной у дороги, всю жизнь ютиться в крохотной комнатушке, едва сводя концы с концами — не об этом она, черт возьми, мечтала, совсем не об этом. Снова заметив письмо, она снова вздохнула, ведь что ей ещё оставалось, прекрасно понимая, что это за письмо, от кого, и абсолютно не зная, как на него реагировать. И ведь так легко просто протянуть руку вперёд, ответить на ребячье обожание, что потухнет через месяц-другой, в лучшем случае, оставив в одиночестве и с разбитым вдребезги сердцем, в разочаровании и серой-серой апатии. Уже проходили, уже было, и ни капли не забылось. Не умеет Тарани любить по-человечески, это никак не изменить. Ей либо все, захватить человека полностью, присвоить, сжечь в своём внутреннем, глубоко забитым огне, либо молча обожать где-то в стороне, со слезами на глазах поглядывая на счастье той, что могла бы стать её, Тарани, счастьем. По ней ведь так и не скажешь, по вечно сдержанной, холодной и закрытой ото всех преподавательнице, ставшей для расхлябанных подростков подобием красной тряпки для быка, но воспитание даёт о себе знать, ничего не поделать. Абсолютная противоположность… Хай-Лин. Лёгкая, всегда щебечущая с соседями по парте, творческая, авантюрная и неспособная, при этом, раздражать. Обидеть её — словно конфетку у ребёнка отобрать, ей богу. Постаралась на славу, конверт разбух так, словно там не письмо, а биография, подписан каллиграфическим почерком, неузнаваемым, но все равно интуитивно знакомым. Последний раз тяжело вздохнув, Тарани тянется за зажигалкой. Не в этой жизни. *** Ещё раз протереть глаза, не в силах поверить в увиденное. Нет, такого просто не может быть, не может, не может, — но Хай-Лин, когда-то, её милая маленькая ученица, действительно смотрит в её слегка запылившееся окно уже не родительской, а собственной, Тарани, квартиры. Повзрослевшая, с аккуратно уложенными короткими волосами, в отглаженном деловом костюме — но с никуда не пропавшей озорной искрой, плещущейся в тёмных, глубоких глазах. Сейчас бывшей учительнице как никогда стыдно за свой внешний вид — за появившиеся морщины, дряхлеющую кожу, россыпь пигментных пятен… Она тянется к шторе, чтобы скорее задернуть, не дать своей последней и вечной любви увидеть то чудовище, в которое она превратилось (и плевать на гиперболы, для вечно юной Хай-Лин это более чем наверняка окажется шоком), но уже поздно, взгляд схвачен, замечен, некуда больше бежать и прятаться. Но как? В это невозможно, все также невозможно поверить: уехать на другой конец континента, забиться там трусливой мышью и вернуться туда, откуда и пришла. К той, о которой так усердно пыталась забыться и в людях, и в работе, и в книгах, чтобы все равно в каждой строчке слышать знакомые ребяческие интонации, в каждой картине видеть её любимый оттенок синего, и, как обычно — путать лица в толпе, медленно, но верно сходя с ума. И сейчас бесконечная иллюзия вновь воплощается в реальность, чтоб её. Слёзы медленно, но верно катятся из глаз, постепенно превращаясь в такой себе водопад. Зачем она снова здесь? Зачем снова возвращать Тарани на эти мучительные круги личного ада, зачем? Хай-Лин быстрым шагом устремляется к заветному окну, но шторы моментально задёргиваются перед её лицом. Хватит. *** Перевёрнутая аптечка разбившейся птицей лежит на полу.