Снег, лес и камень

Когда Старая Хёг обнаруживает поутру на крыльце линялую лисью шерсть, она молчит и хмурится целый день, окуривает связкой прошлогоднего мха и заготовленных на такой случай особых трав кухню, выгребает все угли из очага и сносит к реке. Хёг хорошо знает, в какие дни стоит опасаться огня. Ближе к вечеру она повязывает конский волос вокруг сморщенного смуглого запястья, складывает все нужное в свой узелок и идет в другой дом через лес, ни на шаг не сходя с тропы, не остановившись покормить псов с радостным визгом встречающих её во дворе - только смотрит на них строго. Хёг идет в кладовую, поднимает тяжелый затвор и скрепя сердце садится гладить Ниффе по голове - Хёг терпеть не может Ниффе, все это прекрасно знают. Зато Хёг любит Иро, любит что родного сына, и хочет спасти его от гнева мрачных сил, что из раза в раз приходят на поиски диковатой костлявой девочки, по глупой мужской прихоти запертой здесь которую луну подряд. Ниффе сдавленно всхлипывает под её успокаивающими прикосновениями, а беда, привезенная по морю из дальних краёв у неё внутри ширится и пульсирует, плескает клокочущим безумием из-под темных ресниц. По укрытому душистой лежалой травой полу расползается запах крови и мокрой псины. Старая Хёг на коленях разворачивает свою ношу, бесцеремонно всовывает в дрожащие белые ладони куски хлеба, пропитанные сильнейшими её снадобьями - жители деревни за одно такое отдают ей как минимум треть своего скота или полугодичный запас пшеницы, и в придачу полжизни благодарности. Хёг сидит и думает о том, как малы, в действительности, беды крестьян, осторожно прислушивается к гневно-молчаливому присутствию чужих недобрых богов, пытается мысленно нащупать невидимый отпечаток, смердящий заразой от маленькой чужеземки до судорог ужаса в животе. Хорошо всё-таки, что Хёг не из пугливых. Ниффе проглатывает всё до последней крошки и мутно-илистое дно бездны с поверхности её зрачков начинает медленно оседать обратно в глубь. Тогда Хёг дает ей напиться чистой родниковой воды и затягивает песню, хриплую и угрюмую, древнюю как мир - о силах, что хранят его, о силах, что встали сегодня стеной по зову уставшей старой женщины, перед которой они в долгу. Собаки приходят с улицы на её голос, опасливо прижимая уши к голове. Собак гоняют из дома после появления чужеземки: они тоже боятся того, что у неё внутри, а потому скалятся и воют. А сейчас вот сворачиваются у ног горячими косматыми тушами: Вот тебе и очищение, и пустота, и защищенность. Хёг тяжело вздыхает, наблюдая детское умиротворение, с которым вздымаются острые плечи спящей на её широкой груди девочки. Недолгий бой окончен победой, но нет облегчения, нет взлета. Ни ей ли знать - за ворованное у бога смертному воздается сторицей. Ни ей ли знать, мера всему - одна лишь ночь. На рассвете все каждый раз неизменно становится, как было: собаки поднимают лай, темная сила сызнова тлеет до следующего пожара много беспокойных часов и дней, пока, неизбежно, опять не приходит потребовать свое. Неотесанная неблагодарная девка. Не особо церемонясь, Старая Хёг отстраняет от себя белое полупрозрачное тельце спящей и оставляет его на попечение темноте. На выходе из комнаты Хёг задумывается и, обернувшись, сурово грозит ей пальцем. Тяжелые засовы опущены - когда с наступлением ночи Иро войдет в дом, то не обнаружит ключа в тяжелом замке. Он будет злиться, как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку, хотя по опыту знает, что ничем не пронять упрямую старуху, с первобытным спокойствием и достоинством императрицы наблюдающую его ярость. Хёг будет сидеть у стола Иро до рассвета, и подливать ему принесённую с собой брагу, терпкую и кружащую голову с одного глотка, пока тяжелая гулкая темнота не опустит веки упрямого воина. Пока не утянет его в забытье хмельной и топкий, словно болото, сон. С первыми лучами Старая Хёг разведет огонь в очаге, вернет ключ на место и выгонит собак вон. Добрые звери будут трусить за ней по лесу всю дорогу назад, ластясь о морщинистые грубые руки, и Хёг не отошлет их прочь: Лес - её давний дом, её близкий друг, но даже в нем ей этим утром не хочется оставаться одной - такие ночи давно не могут проходить бесследно для её дряхлеющего усталого сердца. Но Хёг все равно каждый раз делает то малое, что может для этих несчастных. Бедные, бедные, бедные дети, думает она, садясь на своем крыльце встречать рассвет.