Лжец

В переулке, куда его занесло, воняло гнилью и испражнениями. У мусорного бака попискивали жирные грязные крысы, рывшиеся в отходах в поисках пищи. Завидев приближающуюся черную массу, они бросились врассыпную, испуганно вереща и прячась в дырках кирпичной кладки. Криденс ударился плечом о стену, тяжело осел на землю. Колени подгибались, ноги не слушались, всё тело было будто покрыто глубокими ранами и постоянно зудело, ныло и болело. Только вот боли Криденс не чувствовал совсем. Его трясло, он едва мог контролировать темный сгусток энергии, оставшийся снаружи, не превратившийся в часть него самого. Эта плотная черная дымка то приближалась к нему, медленно и послушно, то резко отдалялась, клубясь и спутываясь странными узорами. Криденс судорожно выдохнул. Потрескавшиеся губы жгло. Жгло везде. Особенно там, куда тонкой струйкой не хотел возвращаться туман — где сердце. Обессилено привалившись к стене, он запрокинул голову, помотав ей, и крепко зажмурился, раздувая ноздри и плотно сжимая губы. Ему казалось, что он снова начал рассыпаться, разделяться на части. Это не шло ни в какое сравнение с ощущением того, как тысячи световых лучей из волшебных палочек за пару секунд раздирают его на части. Больно, больно, отчаянно больно. Но к боли он уже привык. К физической боли. Криденс приоткрыл глаза и посмотрел вверх, на ночное небо. Задержал дыхание, давя всхлип и болезненно сглатывая. Он не знал, не мог понять, как ему удалось собрать себя воедино после того, что с ним случилось. Он не понимал, как смог улизнуть, убежать. Он предпочел бы умереть прямо там, чтобы не испытывать то, что испытывал сейчас в этот самый момент. Горечь предательства пеплом осела на языке, и даже привкус крови во рту не мог перебить это отчетливо-мерзкое чувство. Он маленький, маленький сломленный человечек, сил в котором почти не осталось. Он готов был распасться, стать туманом или превратиться в черный смог, но упорно становился тягучей зловещей массой, продолжая бесцельно летать с ветром, ища пристанище. Пристанище, где его, больного и измученного, никто не найдет. Где он сможет забиться в угол и кричать, пока не сорвет голос. Где его никто не услышит. Кридерс смотрел на свои ладони, покрытые шрамами. Все перед глазами расплывалось из-за слез, срывавшихся вниз с ресниц, а руки дрожали, кажется, даже раздваивались. Он снова обращался в тень и никак не мог это остановить. Мысли спутались, стали похожи на клочки бумаги, разбросанные по разным частям улиц. Он то вспоминал свою мать, то видел рваное полотно предвыборного плаката сенатора Шоу, то наблюдал, как рушится стена за стеной, пылью и осколками оседая на деревянном полу, то снова возвращался к тому моменту, когда он разглядывал до блеска начищенные черные ботинки мистера Грейвза, не смея поднять на него взгляда. Предатель. Лжец. Криденс сам не заметил, как до боли сжал кулаки, побелели от напряжения пальцы, как это самое напряжение охватило все тело. Он ощутил лишь ярость, поднимавшуюся откуда-то из глубин него самого. Дым вокруг стал гуще, плотнее, словно реагируя на его состояние. На секунду Криденс испугался того, что ощутил. Попытался прогнать это из себя, в панике прикрываясь руками и начиная дрожать ещё сильнее. Жалобно захныкал, неспособный контролировать смешавшееся чувство черного отчаяния и красной-красной, словно вспышка света, ярости. Ни злобы, ни гнева, именно ослепляющей ярости. Почему-то это слово было самым сильным в его ничтожном словаре эмоций. Криденсу было больно. Его воротило, перекручивало, трясло и выворачивало наизнанку, как только он вспоминал голос Грейвза, мягко и вкрадчиво лгавшего, что он — сирота и грязное отродье — особенный. И снова огненная волна ярости захлестнула его с головой, прервав тихий скулеж. Криденс замолчал, часто дыша и закрывая глаза. Опять и опять, как наяву, в ушах звучал этот голос. Бархатный. Приятный. Манящий. Дающий пустые обещания, которые ничего не стоят. Лжец, чертов ЛЖЕЦ. Верил, верил-верил. Как можно было верить? Как можно было безоговорочно верить? Как можно было не верить? Другой? Другой-другой-другой, ДРУГОЙ. Такой же, как все, предатель, обманщик, ГНУСНЫЙ ЛЖЕЦ. Прекрасный, светлый, теплый, добрый, заботливый, научит, научит, скоро, очень скоро, рядом с ним в городе, скоро, НИКОГДА, НИКОГДА! Его разрывало, мотало из стороны в сторону, топило, выжигало, душило и давило. Мысли шумным гулом проносились в голове, сливаясь в цветное пятно, от которого ломило виски. Не выдержит, он этого не выдержит. Криденс вцепился пальцами в волосы, с остервенением сжимая их и судорожно сгибаясь пополам. Он рыдал, а на землю вместе со слюной капала кровь, и молился, чтобы всё прекратилось. Эту боль, это чувство он вынести не мог. Что угодно, любые пытки, любые раны, но не это. Мэри Лу, листовки, толпа на улицах Нью-Йорка. Модести, ее рука, сжимающая его ладонь, попытка успокоить. Страх, исходящий от девочки, страх и сострадание. Сноп искр из рук мистера Грейвза, немое восхищение. Огоньки похожи на Рождественские гирлянды в витринах магазинов, хотя до Рождества еще далеко. Тепло-тепло, рука на затылке, приятная тяжесть и капля умиротворения. «Мой мальчик» Ярость, агония, ещё одна вспышка безумия, и Криденс зажимает уши руками, жмурится изо всех сил и кричит, орёт, надрываясь и не чувствуя, как горло царапает и саднит. Черная масса становится больше, занимая почти весь узкий переулок и скрывая его самого за завесой. Она вспыхивает красным, словно озаренное молниями небо, так же угрожающе и свирепо. Криденс задыхается. Внутри этого сгустка ему всегда мало воздуха, ему всегда тошно и плохо, ему всегда там зло. И теперь он понимает, почему становится этим, почему так часто там, за тяжелой пеленой, он чувствует столько плохого, столько грязного и отвратительного. Знает. То, что он, отбитый и безэмоциональный, дерганный и пустой, подавлял годами, все острые мысли, все тайные желания и страхи, они смешались с той силой, жившей под кожей, и стали разрушать. Вырвались на свободу, мчались ввысь, убивали, причиняли другим боль. Никогда в жизни он не ощущал так много и так сразу. В нём был страх матери, в нем была злоба, в нем родилось восхищение ровно в тот момент, когда мистер Грейвз пришел к нему. В нем росла нескончаемая печаль вперемешку с болью с самого детства. Больше в нём не было ничего. Он был жалок. Он остался таким. Восхищение и вера привели к этому моменту. Гнев и боль закалили. Страх рассыпался, когда его предали. Он не умер, потому что в глубине души таилась мысль о мести. Он не умер, потому что стал её воплощением. Он не умер, потому что мистер Грейвз был ещё жив.