Лжец

Он искал часами, днями, без устали. Прочесывал улицы, летая между зданиями высоко-высоко и спускаясь ниже к земле, срывал газеты и разбрасывал их, пугая собак, которые с лаем отскакивали прочь. Из-за него ночами мигали фонари, из-за него бились стекла и сходили с ума часы. Криденс чувствовал магию как никогда лучше. Теперь поток волшебных сил представлялся ему чем-то вроде цветного шлейфа, волочившегося по земле вслед за некоторыми людьми или витавшим вокруг заведений. Кафе, банк, администрация, частная школа, булочная. Но Криденс искал лишь один-единственный след. Серый с прожилками синего. Густой и мощный. У магии мистера Грейвза даже был запах. Точно такой же, как от лацкан пальто, в которые Криденс утыкался носом, стоя в безлюдной подворотне и ища у волшебника утешение. Тогда с Криденсом творилось что-то невообразимое. Он не понимал, что это, откуда оно взялось, ему было ужасно страшно, но близость Грейвза сводила его с ума и заставляла вспоминать гневные речи приемной матери. В тот раз, первый и, пожалуй, последний, она застала его в уборной. Криденс сильно опоздал на завтрак, а Мэри Лу очень строго относилась к дисциплине. Её недовольное лицо отражалось в мутном куске зеркала напротив умывальника, и Криденс вздрогнул всем телом, бросая на приемную мать полный неподдельного ужаса взгляд. Руки тряслись, когда он пытался заправить рубашку в штаны и застегнуть их, но ничего не получалось. И ему хотелось отчаянно выть. Криденс не понимал, что тогда произошло. Он просто проснулся в странном состоянии: его член был твердым и создавал массу неудобств при попытке одеться. Когда Криденс увидел разъяренный взгляд этой женщины, то осознал, что всё плохо. Очень-очень плохо. Она рванула его за ворот рубашки и вытащила в отдельную комнату, чтобы их никто не видел. Криденс едва успел перебирать ногами, спеша за ней и пытаясь не плакать. От слёз стало бы только хуже. Толкнув его на землю, она приказала сидеть и ждать. А когда вернулась, то в её руках был ремень. И ничем хорошим для Криденса это не закончилось. Криденс сидел на полу, на коленях, покорно склонив голову. Мэри Лу с лицом, перекошенным от злобы и отвращения, смотрела на сына потемневшим, полным ненависти взглядом. Она высилась над мальчишкой, держа ремень, и вкрадчиво шептала, стегая Криденса по спине со всей силы. — В тебе живет тьма. Удар. Криденс скулил и морщился от боли, загнанно дыша и жмурясь. — В тебе живет похоть. Снова удар. Жгучая волна прокатилась по всему телу. Кажется, Криденс почти чувствовал, как рвалась кожа. Было ужасно больно, и он прикусывал язык, стараясь не дергаться и не уходить от ремня, обрушивающегося на спину. Если он не примет всё, мать накажет ещё строже. — Похоть — происки тьмы. Это плохо, Криденс. Ты понимаешь? Криденс судорожно хватал воздух ртом и отчаянно кивал. За вырвавшийся скулеж Мэри Лу добавила ещё пару жестких ударов. Теперь он старался молчать, но было трудно.Старался понять, за что его наказывают, но новый хлесткий удар ремнем выбивал все силы и мысли. — Ты должен быть хорошим, Криденс. Вставай и одевайся. После ухода материон ещё долго приходил в себя, сгорбившись и упершись руками в пол. Потряхивало от боли, дышать было тяжело — спина горела огнём. Криденс отчаянно комкал в пальцах рубашку, не решаясь подняться на ноги. Ему было страшно. Он глотал слёзы, когда пытался одеться, лишь тихо скуля, когда ткань прилипала к кровавым отметинам. И всё ещё не понимал за что. П О Х О Т Ь. Большими буквами это слово всплывало в голове каждый раз, когда мистер Грейвз касался его. Похоть — грязь. Похоть — плохо. Криденс впервые почувствовал, что неспособен контролировать собственное тело. И видения о сказках на ночь превратились в нечто такое, от чего ему становилось приятно и страшно одновременно. Мать могла узнать. Мать могла увидеть. Мать могла снова наказать его. Но запах и ощущение мощи Грейвза, силы, не давящей, но мягко обволакивающей Криденса, заставляло забыть все вбитые болью наставления приемной суки матери и окунуться в пороки с головой. Когда Грейвз исчез, оставив его одного меж громоздких стен, у Криденса подкосились ноги. Внезапное головокружение ударило по равновесию, заставляя качнуться и попытаться ухватиться за что-нибудь, но безуспешно. Опершись о стену, он жадно вдохнул прохладный воздух и ощутил, как горят щеки. Такое чувство, будто с размаху врезали под дых. Криденсу было нехорошо. Помотав головой, он попытался встать, когда в паху болезненно заныло. Снова. Это произошло с ним снова. Паника охватила Криденса, заставляя уползти в дальний угол, куда-то за лестницу черного входа в большое здание. Он расцарапал себе ладонь, дрожащей рукой цепляясь за холодные ступени, и сел, подтянув колени к груди. Потряхивало. Страх завладел им целиком. Скоро стемнеет, Криденс не мог вернуться в таком состоянии к Мэри Лу. Она убьет, убьет его. Едва разлепив губы, он выдохнул, сглатывая ком в горле. Сморгнул слезы и, в отчаянной попытке привести всё в порядок, надавил ладонью на член. Жалобно захныкал, скуля и тяжело дыша. Больно. Брюки причиняли ему боль. Криденс попробовал снова, проводя рукой раз за разом, стараясь затолкнуть, запихнуть или спрятать эту часть непослушного тела обратно. И от каждой попытки ему становилось всё горячей. Отчаяние пересиливало чувство, схожее на простудный жар, только приятнее. В разы приятнее. Криденс замер в смятении. На осмысление происходящего с ним ушла всего пара мгновений, а потом он издал полный отчаяния стон. Это была похоть. Он уже справлялся с таким, справлялся, скрывал от матери, боясь получить новые шрамы от побоев, но никогда не придавал значения, не связывал воедино слова матери и то, что с ним происходило. Но прежде Криденс не оказывался в переулке, вдалеке от дома, где никто не мог увидеть. Прежде он не трогал себя с таким остервенением, а проводил некоторое время беспросветном страхе, заглушавшем всё остальное. Криденс вытер рукавом глаза, всхлипывая, и прислонился лбом к каменной лестнице, глядя вникуда. Кусал губы, суетливо пытаясь придумать, что же делать. Был бы здесь мистер Грейвз, он бы точно нашел выход. Мистер Грейвз. В приступе злости Криденс вновь прижал ладонь к члену и выдохнул. Ужасно, ужасно, всё было просто ужасно. Грейвз бы помог ему. Обязательно помог. Он знал всё, он мог всё, понимал всё. Он бы… он бы утешил, унял боль, убрал и развеял бы все плохие чувства. — Мистер Грейвз. Присел бы на корточки, стер со щек слезы и провел бы рукой… там. Криденс зажмурился, невольно воспроизводя движения руки Грейвза, и острое, но приятное ощущение, пронзило его насквозь. Всё бы прошло. И мистер Грейвз бы обнял его, прижимая ладонь к затылку. Криденс будто наяву ощутил его запах и вкрадчивый шепот. Теперь всё хорошо, мой мальчик. Криденс с силой сжал член сквозь брюки и согнулся пополам, беззвучно открывая рот в попытке вдохнуть. Не выходило. Перед глазами мелькали тысячи цветных огоньков, похожих на искры от танцующего в камине огня. Криденса колотило от нахлынувших эмоций, с которыми он не мог справиться. Понадобилось несколько минут, прежде, чем он стал способен ясно соображать. Брюки были влажными. Пальцы пахли чем-то странным, и Криденс поспешил вытереть их о пиджак. Действительно стало лучше. Болезненные ощущения отпустили, в теле поселилась какая-то усталость, которую он счел даже приятной. Так же он чувствовал себя после того, как мистер Грейвз заканчивал лечить его раны. О нет. О нет, нет, нет-нет-нет-нет, НЕТ! Одежда испорчена, мать всё поймет. Поймет, узнает, обязательно накажет, что бы это ни было, это всё очень плохо, очень, очень плохо. Криденс закрыл лицо руками, заходясь в рыданиях. Страшно, страшно, ему так страшно. Помогите мне, мистер Грейвз. Эта женщина, жестокая Мэри Лу, его приемная мать, она снова изобьет, снова сделает больно, снова, опять и опять, и это будет повторяться, пока Криденс сможет терпеть. Если он сможет терпеть. Когда он перестанет терпеть… Ярость взбурлила в нём, выкипая через край красной пеной, и Криденс сжал кулаки и стиснул зубы, подавляя крик. Грейвз, помогите… помогите мне… Он исчез, а ввысь взметнулось нечто огромное и бесформенное, стрелой метнувшейся куда-то в сторону безлюдных улиц бедного квартала. Нечто угасло во тьме, оставив за собой след из разрушений и ужас, прервавший мирный вечер большого города.