pow pow

Юнги откидывается на спинку кресла и трёт глаза. Ему слишком скучно, все либо возвращаются с заданий, либо отдыхают, и координировать попросту нечего и некого, поэтому на звук открываемой двери он поворачивается почти сразу же. С улицы тянет душным сеульским летом, воздух заползает ленивой, только что поевшей и разбухшей змеюкой, влажной и скользкой. Хосок вваливается следом. У него сплошная балаклава на лице, тёмная и не слишком плотная, потому что на дворе лето, – видно только светящиеся улыбкой глаза и тонкие губы. Хосоку это всё пиздецки подходит – бесконечное движение, динамика, тёплая улыбка, чёрный цвет и смерть. Юнги зависает на какое-то время, теряется в собственных мыслях. Говорят, что компьютер постепенно разрушает психику и разум, и это не так уж далеко от правды. От долгого, практически круглосуточного сидения за мониторами – их у Юнги много, вон, весь стол заставлен и ещё на стене несколько висят – голова вечно гудит, она тяжёлая, как что-то неродное и мешающее, а мысли, если не думать о работе, плавают в разбухшем, как лапша, мозгу, вмазываются мягко друг в друга и отталкиваются плавно, продолжая крутиться и бродить, будто закрытые в бочке виноградины. Юнги думает обо всём и ни о чём, и смысла в его мыслях, может быть, едва наскребётся на десятую долю процента. Юнги залипает на Хосока не потому, что Хосок сводит его с ума, не потому, что тот, например, красивый. Хосок просто слишком важный, его значимость не выразит ни одно слово из всех, существующих в мире. Хосок цепляет балаклаву под подбородком, стягивает её с головы одним сплошным движением – из-под ткани красивыми лучами солнца появляются ярко-рыжие мягкие волосы. Они у Хосока не по-азиатски тонкие, нежные почти. Потрепать по голове хочется очень, и Юнги бы даже сделал это, будь между ними хотя бы два года разницы. Но Хосок всего на год младше, а ещё их отношения слишком сложные, глубокие и неформальные. Хосок тащил оглушённого миной и истекающего кровью Юнги на себе почти десять километров, они оба тогда чуть не сдохли, и отношения их далеки от понятия хён-донсен, или от понятия лучших друзей (в нормальном смысле), или от чего бы то ни было настолько, насколько это возможно. У Юнги другого такого человека нет. И, ну, трепать по волосам – это вообще не то. Юнги и не хочет-то толком, просто волосы клёвые. Хосок улыбается, проходит вглубь и скидывает оружие на поцарапанный, стрёмно залакированный столик у дивана (его ножики звенят глухо и тяжело). У него тонкие твёрдые руки с мозолями от рукоятки ножа на ладонях, коротко стриженные ногти, но даже под тем, что отросло, багряные крошки запёкшейся крови. Юнги не видит, знает. - Блин, испачкался, - Хосок смотрит на рукав, изрисованный кровавыми брызгами, и морщится. Это так странно: вот он, только что вернулся в полной экипировке, только что вырезал верхушку какой-то мелкой, но досаждающей якудзы, а теперь стоит тут, морщится от того, что рукав забрызган, будто на него вишнёвый сок пролили. Юнги знает, что, если Хосок входит в раж, это пиздец. Горячие точки поселяют в душе что-то тёмное, пугающее и испуганное одновременно, зарождают в душе животное начало, и бороться с этим получается не всегда. Хосок улыбается, как после рутинного рабочего дня за кассой в супермаркете, волосы поправляет и: «Даже не напрягался, как на прогулку перед сном вышел». Пиздец у тебя прогулки, думает Юнги. К нему это всё близко настолько, что прямо вплотную, но в то же время и далеко так, что кажется диким время от времени. Юнги сидит в окружении своих компьютеров, долбит по трём клавиатурам одновременно, включает-выключает камеры и шепелявым отрывистым речитативом бесконечно выталкивает из себя что-то в микрофон. Они все какие-то странные и неправильные: берут задания, делают чёрт пойми что, пачкая руки, сердца и души кровью, а потом собираются вместе и едут в поле за городом запускать фейерверки, едут в старый дом Тэхёна в Тэгу, едут к маме Чонгука в Пусан и прыгают с ёбаным волейбольным мячом на пляже. Они живут, работая над смертью других, и это действительно ненормально – Юнги нравится очень. - Хей, хён, пойдём лапши заточим? Голос у Хосока хриплый и сухой, потерявший все свои соки из-за этой его вечной улыбки. Хосок улыбался, когда зажимал распоротый живот Юнги, когда вытаскивал осколки из его спины, и когда на базе была засада улыбался тоже. Это был дикий пиздец, и Юнги даже не вспоминает об этом: оно всегда маячит в сознании, когда-то ближе, когда-то дальше, но не забывается и даже не блекнет. Юнги часто спит сидя, потому что привык, потому что почти полгода не мог лечь ни на спину, ни на живот, а бока всего два, и крутиться с одного на другой его заебало недели через три после госпитализации. Юнги никому ничего не рассказывает. Они вообще в этом месте по душам не говорят – знают общие факты друг о друге, знают, что без дерьма за спиной в такие дела не суются, знают, что то, как они живут, нормальные люди жизнью не называют (нормальные люди такое вообще только в фильмах видят). Только ебанутые или сломанные. Вау, они ебучее комбо. Хосоково «хён» – что-то зависшее между словом-паразитом и данью традициям, а ещё оно немного короче имени Юнги. Хосок говорит как-то: «Слишком много слов и слишком мало времени». Экономит, блять, на звуках; Юнги понимает и усмехается. Они все умеют и привыкают обращать внимание на каждую деталь, ценить её и помнить, потому что вот это вот «хён» или вот эта усмешка может стать последней. Лапша, которую они сейчас пойдут есть, может стать последней – или последним может быть тот снэк, который Юнги стянул из тумбочки Чонгука утром. Хочется успеть так много, что и двух жизней не хватит. Юнги соглашается, даже не думая. Это же Хосок. Хосок клёвый и с ним весело очень, несмотря на всё то дерьмо, с которым он по идее должен ассоциироваться. Юнги вообще редко может так над чем-то смеяться. Они такие разные, но поразительно точно чувствуют друг друга, понимают – даже объяснить сложно. Они столько пережили вместе, что кажется, будто у них одна на двоих жизнь. Хосок потрясный, и если всё-таки попытаться наиболее точно обозначить его в жизни Юнги, то он, наверное, всё-таки лучший его друг. - Погнали. Юнги едва успевает подняться с кресла – тело, будто затвердевшее дерьмо, с трудом отдирается от седушки, – как справа от двери что-то херачит громко об пол. Юнги с Хосоком поворачивают голову на шум, подкидываются, даже начинают тянуться к оружию, и – бля. Юнги успевает заметить только пятку тяжёлого чёрного ботинка из толстой дешёвой кожи, такие делают для армии. На полу валяется длинная снайперская винтовка, не разобранная даже, и два пистолета. Гильза почти прозаично выкатывается из небольшой сумки, блестит в полумраке. Ну бля. Вот же ебанутый. - Чего это он? – растерянно спрашивает Хосок, но тут же переключается. – Я быстро переоденусь и пойдём, две минуты.