allegretto
19 декабря 2016 г., 16:03
В почтовом возке мы катили, Касаясь друг друга плечом. Всю ночь в темноте мы шутили, Болтали - не помню, о чем. Когда же за стеклами в раме Открылся нам утренний мир, Амур оказался меж нами, Бесплатный слепой пассажир. Г. Гейне
— Эй, вон он! Хватай его! — громкий бас полицая был слышен всей улице, но мало кому было до этого дело. Только не тому, к кому это было обращено. Парень быстро бежал по брусчатке и холодным лужам, пытаясь не поскользнуться. Он не знал, куда бежит и где будет безопаснее. Главное, чтобы ноги не подвели, а судьба не забросила в тупик. Такое уже бывало, но в тот раз удалось выйти сухим из воды. Сейчас так не получится. На руках у него осталось то, против чего свидетельствовать сложно. Он рисковал так каждый день. Риск — его жизнь. В кармане разорванных на колене штанов, он ещё крепче сжал свёрток. Рыжеватая, неприятная на ощупь бумага и всё её содержимое должны были достаться одному человеку, но, так как подоспела полиция, сделка не состоялась. Парень знал, что он вне закона и, будь хоть он трижды корейцем, в пятом поколении, его тут же примут за бродягу-китайца. А китайцы, торгующие тем, чем торговать по закону не пристало, автоматически становились не просто заключёнными, а заключёнными с особым клеймом. Иногда он проклинал ту часть истории своего рода, в которой отец-исследователь отправился в Корею и вернулся с «заморской» невестой, а затем и женой. Правда, вскоре он пожалел о своём решении, но это уже совсем другая история, из вдохновляющего, пахнущего лавандой и сладким ароматом дорогих французских духов, прошлого. Его настоящее пахло опиумом, грязными улицами, зализанными волосами «работодателя» с не менее грязными деньгами и помыслами.***
— За Чонина! — громкий стук бокалов, казалось, раздавался в каждом углу пивной, но на самом деле терялся в общем гуле посетителей: где-то вот так же звучали пивные кружки, а за центральным столом, кажется, назревала драка. — За успех прошедшего концерта! — один из посетителей за угловым столом ещё раз поднял бокал, затем выпил всё содержимое до дна. Его скромный, скорее всего не привыкший к таким местам сосед, воздержался. — Мы собрали аншлаг, — последний из троицы констатировал и так известный факт. — Нет, Чонин, это ты собрал аншлаг! Ты — гений. Я просто твой скромный импресарио. — Благодарю, я знаю, — виновник торжества откинулся на спинку стула, предвкушая отменный вечер. Он был весьма самоуверенным человеком и то, что несколько часов назад он играл сольную партию в зале, где не было ни единого свободного места, подкрепляло эту уверенность. — Ты прав. А после Рождества ты, с новой программой, отправишься в Вену! А пока… прими заслуженный отдых. — О, да. Я уже чувствую, как Австрия падёт к моим ногам! — Чонин и правда размечтался. Увидев Бургтеатр в глубоком детстве, он решил однажды его покорить. И теперь всё, что ему осталось — это дожить до следующего года, а затем выйти на сцену и в который раз доказать то, что гениями не рождаются — ими становятся. — Насколько я знаю, Вена скорее приветствует тех, кто создаёт, а не тех, кто подражает, — третий, казалось, был совсем из другого общества и невесть как попал на праздник жизни в неуютном районе вдалеке от центра Лондона. Более того, такая компания его совершенно не устраивала. Наверное, он предпочёл бы чопорный королевский двор и три вилки по левую сторону от своей тарелки. На самом деле, где-то глубоко в душе он предпочёл бы повеситься. Песнь скрипки Ким Чонина была уверенной и по-своему драматичной. Песнь скрипки Бен Бекхена была печальной и по-своему завистливой. — Ты отрицаешь то, что мне нет равных? — Чонин смотрел на очередного оркестрового музыканта с нотой злости, но, всё же, из себя всё ещё не выходил. — Или то, что я — гений? — Гений ли тот, кто всего добился лишь тем, что неустанно скрипел смычком по струнам и, как проповедник молитву, зубрил ноты? — казалось, Бекхен спокоен, но, на самом деле, внутри вскипала ненависть и зависть. Он знал, что ему не место на дне оркестровой ямы. Его место — на месте Чонина. — Гений ли тот, кто без нотного листа не значит ровным счётом ничего? — Думаешь, ты лучше меня? — гнев в глазах скрипача становился всё яснее. Нет, посягательств на свою славу он не потерпит никогда. Над своим талантом он работал целую вечность и точно достоин всего того, что благодарная публика сыпала к его ногам. И, если он не станет живой легендой, то, во всяком случае, в трудах о теории музыки будущего его портрет будет на одной из первых страниц. — Я лишь думаю, что, имея терпение, время и скрипку, первый встречный уже через несколько дней выучит первые этюды, а через пару месяцев — сыграет не меньше чем пять произведений Шуберта, — Бен не унимался. Он верил в то, что говорил, и всё то, что происходило с великим и неподражаемым Чонином его задевало. Он знает больше, чем нотный стан и просто мёртвые нотные знаки. В его руках они оживают. В руках Кима — становятся живыми трупами. — Для того, чтобы называться гением, нужно уметь творить. Играть сможет каждый.***
Парень старался вдыхать через рот, часто. Улица не радовала запахами и дышать носом казалось невозможным. Здесь нет стоков, чистоты, радости и не уничтоженных людей. Он быстро окинул взглядом попрошаек, выстроившихся в ряд у одной из стен дома и вновь обернулся на дорогу. Нет времени обращать внимание на тех, кем он никогда не хотел быть. Лучше уж жить так, как он живёт сейчас, чем опускаться до попрошайничества. Пока в ногах есть сила, а в голове — осознание того, что Лондон прощает только тех, у кого есть деньги, он останется таким, какой он есть. Блондин выбежал на одну из знакомых улиц. Наконец-то. Скорее всего, он уже оторвался — голоса слышны уже вдалеке, но перестраховаться стоит. Стоит спрятаться в какой-нибудь пивной и переждать. А на завтра уже ни один из преследователей о нём не вспомнит.***
— Это звучит, как желание поспорить, — Чонин повернулся к своему импресарио, словно спрашивая разрешения. — Спор хорош только тогда, когда на кону большие деньги или репутация, — несмотря на некоторую природную скромность, Бекхен не стеснялся в выражениях. Он понимал, что шансы выиграть велики, но от этого вероятность проигрыша не уничтожается. И, всё же, позор Чонина станет радостью для Бена. — Я так и знал, что ты завидуешь моему состоянию, — именитый скрипач осознавал, что насмехаться над менее удачливым может абсолютно спокойно. Он не добился таких высот, как гений Ким. Он гниёт в оркестровой яме, когда Чонин там, наверху, играет очередную сольную партию, в которой оркестр — всего лишь тень плачущей скрипки, усиливающая все оттенки её плача. — Я могу позволить себе всё, что мне нужно, а, значит, денег у меня достаточно, — Бен пытался оставаться спокойным. — Меня больше волнует твоя репутация. — И чего же ты хочешь? Хочешь… диктовать условия пари? — И не только, но сейчас для меня важно только это, — Бекхен хитро усмехнулся, уже предвкушая свою победу. — Ты будешь помогать учиться играть на скрипке первому, с момента заключения пари, зашедшему в эту пивную. Я уверен: мы не в центре, а, значит, вероятность встретить скрипача здесь явно мала. И этот человек должен жить в твоём доме. Если к Рождеству тебе удастся научить его играть, значит, я выиграл. Не удастся — ты докажешь, что таков ты один. Ты гений, в чём я слишком сильно сомневаюсь. Если победа твоя — я заплачу за твою именную скрипку и преподнесу её тебе на коленях. Если же выиграю я, ты… Когда концерт нашего первого встречного увенчается успехом, ровно в полночь, на Рождество, ты прилюдно поцелуешь его под венком омелы. И то, каков твой гений, узнаю не только я. Ты пригласишь к себе на приём именитых гостей. И тогда они узнают, каково у пуделя ядро. — Нет, я против! — наконец, отставив кружку, импресарио изволил сказать хоть слово. — Чонин, тебе нужно отдыхать. Впереди у тебя пять концертов в Австрии и многое другое! — Чунмён, я соглашусь. Я уверен в себе. Никто, даже гений Англии, не может научить обычного пройдоху игре. Это не подвластно даже мне. Народ не может оценить того, что предлагает театр. Ему подвластны только избранные. И отрепью этого не понять. — В таком случае, пожмём руки, — Бекхен снова заулыбался. Он был уверен в себе как никогда. Пусть это пари казалось глупым, но слава Чонина в глазах Бена — ещё глупее. — Готовься ползать предо мной на коленях, — Ким с удовольствием пожал протянутую руку, как дверь пивной открылась. На пороге стоял парень, крепко сжимавший в кармане свёрток с опиумом. Чонин был не из тех, кто терял время понапрасну, тем более когда дело касалось спора с извечной противоборствующей силой. Поэтому он тут же подозвал парня. Узнав, что того зовут О Сехун, тут же попытался как можно обходительнее растолковать суть. Он всё ещё ничего не обещал. Он считал, что деньги могут вскружить голову любому бродяге, тем более тому, у которого за спиной не больше восемнадцати лет на вид. Он мог спустить всё на бордель, а потом потребовать ещё. Чонину этого не хотелось. Поэтому он не спешил предлагать деньги или какое-либо вознаграждения. — Почему я должен участвовать в этом? — Сехун оказался не простачком, которого в оборот можно взять слишком быстро, поэтому именитый скрипач напрягся. И правда, как это ему объяснить? Нельзя ведь сказать, что он стал просто мелкой частью спора. Или можно? Скорее всего. Бедняки привыкли к тому, как с ними обращаются богачи и этот исключением явно не станет. — Вот он! — дверь пивной тут же распахнулась, не успел Ким сказать и слово. К ним ворвались полицейские. Их было двое. Одного из них Сехун узнал тут же, но не спешил оборачиваться. Этот человек гнался за ним около пяти кварталов от места встречи. Тот господин, которому понадобился опиум, уже, скорее всего, был схвачен или же откупился. Не суть. Сейчас парню грозила участь быть пойманным и отправленным либо в тюрьму, либо в работный дом. Ни туда, ни туда угодить не хотелось. Ему слишком нужна была свобода, он слишком сильно боялся судьбы заключённого «с узкими глазами». Он не знал, почему национальность, передавшаяся по крови, играет такую большую роль и почему стереотипы распространяются на всех. Он не думал об этом. Он думал, как бы прокормить себя. — Господа, что происходит? — Чунмён спокойно приподнялся из-за стола, заметив, что из главный приблизился и вот-вот должен был забрать мальчишку. — Мы должны арестовать этого спекулянта! — мужчина казался слишком гордым, будто форма досталась ему не за деньги, а за настоящие заслуги. — Прошу прошения, мистер… — Чунмён тут же начал переговоры. — Мистер Блейк. — Мистер Блейк. К сожалению, вынужден признать, произошла небольшая заминка, — как и подобало импресарио, Чунмён пустил в ход самое верное средство. — Дело в том, что этот прекрасный молодой человек согласился рискнуть жизнью для того, чтобы раздобыть опиум для гения, настоящего чуда современной музыки, мастера скрипки, Ким Чонина. Мой подопечный имел неосторожность по чистой случайности соскользнуть со сцены. Теперь, к сожалению, его рука горит от боли, а завтра около полудня ему придётся выступать на одном из важных приёмов. Как вы знаете, час сейчас поздний и лекаря едва ли возможно отыскать. Поэтому мой подопечный и попросил своего дальнего знакомого посредством этого юноши доставить наркотик незаконно. Могу поспорить: молодой человек едва ли догадывался о том, что в его кармане опиум. Он тут совершенно не при чём. И, полагаю, гений современной музыки будет весьма благодарен, если и опиум, и юноша, останутся при нём. — Нам… Нам с Вами стоит обсудить это. Пройдёмте с нами! — всё также гордо говорил мужчина, но теперь развернулся и отдал подручным приказ выйти. — Знаешь, почему ты должен участвовать в этом? — не теряя ни секунды, Чонин наклонился к смотревшему вслед полицаю Сехуну. — Потому что только что я спас тебя и твою жизнь от тюрьмы.
