the fault in our genius

Приятное утро, затянутое серыми тучами небо, тёплая мягкая постель. На подобное Сехун в последний раз спал лет семь назад, когда в его жизни из забот были только уроки с гувернёром. Прекрасное время, когда он ещё был на светлой стороне закона. И, тем не менее, его тревожили звуки, которые в той, прошлой жизни, он слышал не так уж и редко. Он предполагал, что происходило там, внизу, под его окнами, и, встав с кровати, парень подтвердил все свои самые смелые догадки. Люди… их было не больше пятнадцати человек и все они желали попасть внутрь. Почему? Что в жизни великого скрипача произошло такого, чтобы толпа репортёров так сильно рвалась в дом? Наконец, до всё ещё сонного юноши дошло: в его жизни приключился О Сехун. Возможно, кто-то из этих людей вчера был в пивной и слышал каждое слово. А самое страшное — видел самого Сехуна. В его случае это то, от чего он может пострадать. Самое ужасное, что могло произойти. Почему он на это согласился? Потому что Чонин так неожиданно спас его жизнь и теперь молодой человек ему должен. И, всё же, теперь тучи над ним сгущались. Всё самое худшее, что могло произойти, уже произошло. Пивная… Он бежал в пивную просто для того, чтобы спрятаться и переждать. Сверток с опиумом… То, благодаря чему он оказался здесь и сейчас. Впрочем, благодаря этому магическому веществу он мог оказаться где угодно: хоть на соседней улице, хоть за решёткой, хоть за самыми изнуряющими обязанностями в работном доме. Он знал, что всё, чем он занимается — незаконно. Сделка всегда была честной настолько, насколько смог выпросить О. Мистер Вайтпейн передаёт ему товар. Незаметно, будто под покровом ночи. Задача Сехуна — передать товар клиенту. В случае, если его поймают, он обязан взять всю ответственность на себя. Абсолютно всю. И ни словом не обмолвиться о человеке с зализанными грязными волосами, из-за которого он в это влип. И, тем не менее, деньги были относительно неплохими. С нынешними ценами, юноша мог позволить себе комнатушку на чердаке и небольшой кусок неплохого мяса на обед. Тем временем его обедневшей подруге приходилось перебиваться листьями салата и сухарями, а домом ей служил дом господ, комнаты которых она драила каждый день, с утра до вечера. Падение от дочери прославленного на весь Лондон писателя до прислуги. Впрочем, Сехун тоже был весьма от этого недалёк. Он был хуже. И, тем не менее, за эти годы вполне привык ко всем превратностям жизни не центральной части столицы. О явил своё лицо миру. Нужно было подумать ещё тогда. Нужно было убежать, ускользнуть, да даже сдаться на милость полиции, но только не открыться перед гением. Нужно было осознать, что за ним по пятам ходят сотни репортёров и теперь каждый его шаг будет отслежен. Что ему скажет мистер Вайтпейн? Он точно разорвёт все соглашения и найдёт себе другого курьера — среди помой полуночного Лондона желающих хоть отбавляй. Тогда как сможет жить сам О Сехун? На что он будет существовать? С таким-то видом он не сможет стать даже гувернёром, будь он семи пядей во лбу и знай все языки мира. Или… не с таким? Юноша в волнении слегка прошёлся ладонью по груди и понял, что на нём что-то слишком мягкое. Выстиранная, чистая, пахнущая молоком и виски ночная рубашка. Стало быть, принадлежала кому-то из домашних. Впрочем, Сехун даже не помнил того момента, когда был наряжен в эту одежду. В его голове мало что осталось с прошлого вечера. Всё происходило слишком быстро. Экипаж, грохот колёс по размытой дождём дороге, сонный, почти безразличный, но всё же едва искрящий радостью и ожиданием чего-то нового взгляд скрипача. Наверное, это именно то, что позволило ему забыть обо всём произошедшем. В этом взгляде было что-то такое, что неоспоримо притягивало. Ким Чонин казался таким недосягаемым, но, всё же, его монотонный, с едва проблескивающими нотами счастья голос почему-то заставлял приблизиться и рассмотреть. Почему этот человек испытывает именно такой спектр эмоций? Почему именно сегодня? Почему они так противоречивы по своей природе, но так ярко сливаются в нём одном? Но для того, чтобы узнать что-то о том, каким человек есть на самом деле, всегда нужно сделать шаг навстречу. Это означает, первым рассказать что-то о себе. И Сехун готов был увиливать от этого так долго, как только возможно. За дверью комнаты, в которой ему разрешили остаться, уже назревал спор. Вчерашний Чонин, которому наскучила вся эта обстановка, безвозвратно исчез, оставляя вместо себя лишь недовольного, явно разъярённого и чем-то раздосадованного человека. Сехун подошёл ближе к двери и прислушался. Он подслушивал не впервые и мог абсолютно спокойно сказать, что, будучи ребёнком из хорошей семьи, часто занимался подобным. — Чунмён, я не проигрываю! И уж тем более не собираюсь делать это впервые в жизни! Тем более если за мой счёт выиграет Бекхён! Ты знаешь, кто он такой. Его место в оркестровой яме — и только там. И, если наше пари завершится не в мою пользу, этот сумасшедший приблизится ко мне. Он не станет со мной на один уровень, но уж точно станет на ступеньку ближе к сцене. Ему там не место! — скрипач бушевал и, не знай юноша о его намерениях, наверное счёл бы за одного из тех романтиков прошлого века, которых не устраивали обыватели. Они готовы были бунтовать, сравнивая свои порывы с всевозможными стихиями. Они возвышались над этим миром. Вот только помыслы у них были иными. — Не кричи, иначе сюда сбежится не только вся твоя прислуга. Эти крысы могут залезть и через окна, если сильно захотят или поймут, что выступление цирка началось без них, — Чунмён оставался спокойным, но жестами указывал на томящихся у дверей репортёров. — Я предупреждал, что заключать пари не стоило. Ты не послушал — так будь добр отвечать за то, что натворил. Ты не первый музыкант, с которым я имею дело. И, поверь, таких выходок газеты не прощают. Когда ты выиграешь спор, знаешь что раструбят по всей округе? Что гений, скрипач, признанный во всём мире, не может научить играть обычного мальчишку. Стало быть, никакой он не гений? Ты не знаешь даже, есть у него слух или нет. Так вот теперь, даже если у этого юноши никаких данных, тебе придётся его обучить. Потому что оправдываться и терпеть убытки я не намерен! Кто пойдёт на концерт беспомощного червяка, который распишется в этой своей беспомощности прямо перед лицами людей?! Мне всё равно, что ты будешь делать под Рождество и кого ты там будешь целовать. Главное позаботься о том, чтобы твоя жизнь скрипача бежала быстрее личной. Иначе ты рискуешь потерять всё то, что зарабатывал всё это время. Гений задумался. С одной стороны, он не хотел проигрывать, так как проигрывать — не в его вкусе. Но, с другой, он прекрасно знал, что такое пресса. Эти люди могут вознести любого пройдоху и окунуть в грязь любого титана. Обывателей слишком просто обмануть. У них нет цели узнать что-то новое или проверить данные. Всё, что они знают — это учить рекомендованные в обществе языки, надевать рекомендованные в обществе наряды и слушать рекомендованный обществом репертуар. И Ким Чонин был частью последнего. Он признавал, что играет в основном для обывателей и, возможно, в глубине души понимал, что гении не по их вкусу, а, значит, этот скрипач — не гений. И, пока они думают о нём хорошо, залы будут полны, а он сам — рекомендованным. Ситуация и правда была не из лёгких. Гордость или честь? — Хорошо. Я сделаю так, как ты скажешь, — именитый скрипач смирился, понимая, что однажды он сможет опустить Бекхена в чём-то ином. В следующий раз он подумает о будущем и не будет жить одним моментом. В следующий раз он всё просчитает. И тогда ему не придётся делать такой сложный выбор. — Вот и замечательно. В таком случае лучше прикажи дворецкому поскорее разбудить твоего мальца. Его ждёт долгий путь, — Чунмён развернулся, направляясь к прислуге. Но она тут же кивнула и засеменила на кухню. Чай. Чёрный. С молоком. А потом — длинная дискуссия с репортёрами о его героически настроенном протеже, который докажет: человека можно научить. Правда, от этого пострадает его гордость, но… не пострадает честь, а, значит, и заработок. Чтобы не вызвать подозрений, Сехун быстро присел на кровать. Он не знал, когда прибудет дворецкий и что ему уготовано судьбой в этом доме. Так или иначе не остаётся ничего, кроме как сдаться на её милость и успокоиться. Впрочем, тогда О и не подозревал, что его покой, навеянный учтивым, но уверенным дворецким, горячим чаем и обстановкой, хоть на йоту приближенной к его родной, будет не долгим. Уже через час он спустился в гостиную. От его одежды вновь пахло виски, с примесью резкого дорогого парфюма. Но факта неудобства это не отменяло. Он слишком отвык от хрустящей ткани и выглаженных брюк. И, всё же, неудобства исчезли сразу же, только он заметил, что на первом этаже, на диване, попивая более дорогой виски, распластался Чонин. Великий скрипач был абсолютно расслабленным, будто такие вещи происходили в его доме каждый день. Стоит ли ему говорить? Может, тогда ему полегчает? Может, тогда он сможет спокойно репетировать свою программу? — Итак, ты знаешь, зачем мы здесь сегодня собрались…? — глотнув ещё немного, он поставил пустой бокал на столик. У девушки, принёсшей ещё один, кажется, дёрнулся глаз — следы от алкоголя начали въедаться в красное дерево. — Да, — не обращая внимания ни на что из подслушанного, Сехун кивнул. — Я — мишень вашего спора и от того, научусь я играть или нет, зависит то, одержите вы победу или нет. — Стало быть, вчерашнее пиво было не лишним и самое главное ты запомнил, — скрипач наконец-то сел и посмотрел юноше в глаза. Опьянённые не виски, но глубокой печалью. Наверное, это то, чего и следовало ожидать. Но, несмотря ни на что, даже на пышное убранство дома и то, что за такое любой человек на его улице продаст душу дьяволу, Сехуну стало жаль Чонина. Все те обстоятельства, в которых запутался гений, были абсолютно случайными, но именно эта паутина подначивала молодого человека расколоться сразу же. — Но, понимаешь ли, в нашем пари произошли небольшие изменения. Сущий пустяк. Ce sont les petites choses*. Теперь у меня около месяца на то, чтобы научить тебя играть на этом превосходном инструменте, хочется мне этого или нет. — Pour vous, ce serait une bagatelle, — заметив, что Чонин сделал паузу, Сехун поспешил вставить одну из ключевых фраз. Так скрипач поймёт, что подобранный парень не просто голодранец из Богом забытого района. Такие фразы просто от нечего делать на улице не подцепишь. Для этого нужно знать «рекомендованный» язык. Сехун знал, но верил, что всё ещё не забыл и всё расставил правильно. — Ты говоришь на французском? Ты… — от неожиданности скрипач даже встал, будто хотел расслышать эти слова ещё раз. Юноша же надеялся, что больше никогда их не скажет — произношение за семь лет молчания стало ужасным. — Нет, нет, гувернёром ты быть не мог. Ты… мыл полы и подслушивал уроки французского у хозяйских детей? — Я не был ни гувернёром, ни прислугой. Мой отец был исследователем, который однажды разорился на своих проектах, — и, всё же, раскололся. Сехун и сам не мог понять, почему. Всё, что приходило на ум — это обычная человеческая жалость, которую он питал к скрипачу. Хотелось, чтобы он выиграл этот спор. — Поэтому скрипкой я владел также хорошо, как и французским… в ту пору. Я не практиковался достаточно давно. Но немного репетиций — и я снова смогу играть. — Как всё интересно получается, — Чонин откинулся на алую цветастую спинку и сам не заметил, как стал поглаживать гладкий подбородок. — Что ж, если так… Даю тебе три часа, простейшие произведения и одну из своих скрипок. Если вспомнишь хоть что-то — замечательно. Нет — мне придётся начинать с тобой с самого начала. По истечении времени к тебе придёт дворецкий и проводит в мой кабинет. — Всё ясно, — снова дождавшись тишины, Сехун кивнул.

***

Растворив двери в кабинет хозяина поместья, дворецкий откланялся. Прямо за ним следовал и Сехун, в руках которого дрожала деревянная скрипка, у которой, как он полагал, уже должны были сорваться все струны, так напряженно он пытался вспомнить всё, чему его учили. И, пусть в голове всплыли едва ли несколько нотных станов, руки движения помнили хорошо. Это спасало. Сехун не хотел начинать с самого начала, он не хотел подводить именитого скрипача, не хотел… казаться беспомощным? Скорее всего, именно эта мысль была последней перед входом в вполне просторную комнату, забитую стеллажами с нотами, несколькими скрипками на стенах, парой картин, небольшим диваном со столиком с парой стаканов воды и парой стульев. Кажется, Чонин не привык вести деловые разговоры в деловой атмосфере типичного кабинета. Ким не сказал ни слова. Всё, что он сделал — это кивнул, всматриваясь в то, как, в свете утреннего солнца, в руках юноши дрожит смычок. И молодой человек не заставил себя долго ждать. Удобнее поставив инструмент, он объявил произведение и тут же начал. Спокойное, тихое начало рисовало перед Чонином зимний лес, столь подходящий к грядущему времени года. Где-то проскользнули игривые ноты цыганской скрипки, кажется, описывавшей первые мгновения утреннего веселья на какой-то ярмарке. Кажется, люди и правда веселились. Но, в толпе будто шмыгнула девушка определённо знатного рода. Ноты так отчётливо выписывали её горделивую, но всё же скромную походку, что скрипач мог представить её во всех деталях. Вот она подходит к прилавку, выбирая венок омелы. Она радуется и даёт хозяйке лавки даже больше, чем та могла бы за него выручить. Юная особа так счастлива, но так спешит. Темп стал намного быстрее — кажется, она торопится. В скором времени, она прибывает домой, и, под общий гул гостей, под нарастающий радостный тон тонкой скрипки, успевает повесить его прямо над дверью собственного дома. И, лишь только её тонкие, изнеженные прислугой пальчики, отпрянули от алых ягод, в дверь тут же постучались. Кажется, это был её жених, и, с трепетом её сердца в ожидании чего-то нового, особенного, инструмент, как ни странно, будто расслабляется. Песня пары превращается в что-то уютное и домашнее. Они кружатся и обнимают друг друга, а её нежная кожа рук так трепетно касается снега на его плечах. Он чувствует её горячее, будто донёсшееся из камина дыхание и, не удержавшись, нежно, в духе дамских романов, целует в губы. На улице бьёт колокол, с последними напряженными нотами скрипки возвещая о том, что Рождество уже входит в каждый дом, принося с собой счастье. И в этом доме оно точно будет. Потому что поцелуй под омелой означает только одно: девушка, которую под венком этого растения поцеловал любимый, в этом году выйдет замуж. Сехун закончил внезапно, на самой низкой ноте. Он облегчённо вздохнул, но не забыл о том, что, как подобало музыканту, после выступления стоит поклониться. Впрочем, аплодисментов не было. Однако, удивлённое лицо именитого скрипача говорило само за себя. Кажется, он укутался в тёплое одеяло духа Рождества. — Чьё это произведение? — едва слышно спросил Чонин, пытаясь вернуться назад, в эту реальность. Реальность, в которой с ним подобной волшебной истории точно не приключится. — Я улавливаю что-то знакомое, но не припомню такого на нотных станах. — Моё. Когда-то давно учитель дал мне достаточно медленное и скучное произведение мирового гения. Мне оно не понравилось. Поэтому я решил его переделать, — О открыто признавался в том, что сделал тогда. Он и правда считал это своим достижением. После сотен похвал он хотел отправиться в консерваторию, но банкротство отца поставило крест на всех мечтах. — Так было с многими. Мне просто не нравилось делать всё так, как написано на листе изначально. Хотелось принести что-то своё. — Твоё? — Чонин всё ещё выходил из транса, но теперь его взгляд стал яснее, будто с них спала полупрозрачная пелена. Вместо тени мечтательности появилось что-то злое, даже на секунду показавшееся искрой ревности, зависти. Что-то подобное тончайшей нитью проходило сквозь каждое произведение, сыгранное Бен Бекхеном. Но гений никогда не позволял себе уподобляться этой крысе из оркестровой ямы. И вот теперь он испытывает то же самое. Его верхняя губа предательски дрогнула, будто у волка, захотевшего показать жертве свои клыки. — Вон отсюда! — громкий крик скрипача разнёсся по всему дому. Не зная что делать, Сехун тут же направился к двери. Он услышал, как за его спиной в дверь врезался стеклянный стакан, в агонии так уверено брошенный Чонином. Не найдя ничего лучше, кроме как спасаться бегством, он со скоростью света сбежал по лестнице, на первый этаж. Он боялся, что Ким погонится за ним и осколки тонкого стекла второго стакана заденут его. Юноша не видел разъярённого лица Чонина, но и представлять этого отнюдь не хотелось. Как так? Почему? За что? Сехун просто хотел показать, что он не слаб, что что-то умеет. Что плохого в том, что чуть ли не композитором этого небольшого произведения является именно он? — Ты пришёлся ему по вкусу. Остановившись около тумбы и упершись в неё, О заметил сидевшего в гостиной господина Чунмёна. Того самого, который вчера спас его от полиции. Того самого, который заставил гордого гения играть по иным правилам. Молодой человек понятия не имел, как давно тот покончил с репортёрами и принялся за чай. Но жидкость в его чашке всё ещё, казалось, источает пар. Значит, не так давно. — Что-то я не услышал аплодисментов от восторженней публики, — Сехун вытер пот со лба. Не считая туманного вчера, так он нервничал в последний раз только на прошлой неделе, когда его в очередной раз чуть не загнали в неизвестный тупик. — Так как тебя он прогонял только своего кумира, — импресарио как ни в чём не бывало попивал чай из блестящей чашки. — Мужчина приехал к нам почти полгода назад и был согласен дать приватный концерт. Но, после первой же песни, в него полетели ревнивые ругательства. С тех пор они с Чонином не встречались ни разу. — Он не проявляет уважения даже к своим кумирам? — О отложил скрипку на тумбу, всё ещё переводя дух. — Нет, просто далеко не все могут расписаться в своей беспомощности. Или же в том, что кто-то в этом мире может лучше. Поэтому не беспокойся. Ты нужен ему. Возвращайся в свою комнату и продолжай играть, но несколько тише. Завтра будет новый день. Чонин имеет свойство успокаиваться с наступлением новых суток…