the fault in our genius

Воздух становился всё холоднее, а в доме уже стали топить камин. Особенно приятно было оставаться в уже украшенной новогодними игрушками гостиной, читая очередную книгу. Или же, слушать то, как прославленный гений Лондона самозабвенно уничтожает себя, с каждым разом подбирая всё более сложные композиции. Казалось, вот-вот — и кожа на его пальцах треснет. Раны будут настолько глубокими, что он не сможет поехать в Вену, как он мечтал. Гость дома всё чаще замечал, как перешептываются слуги, а Эмма, всё также, под напором Сехуна, рассказала, как сильно все переживают за своего господина. Иначе и быть не могло. О сам замечал то, как взгляды в его сторону из осуждающих превратились в испепеляющие. Вот только почему они думали, что виной всему конкретно этот молодой человек, он понятия не имел. Посему общался только со своей горничной и только лишь в случае нужды. В этот день с утра к Сехуну пришла не Эмма. Дворецкий этого дома сам почтил его своим присутствием, подняв на час раньше. Он терпеливо выждал, пока молодой человек позавтракает, затем предупредил о том, что на репетицию у него есть час. То время, которого О так боялся. Отъезды хозяина дома по вечерам в последние несколько дней были для него самым настоящим спасением — именно тогда Сехун начинал играть ту самую композицию, премьеру которой он наметил на вечер «прослушивания». Так он называл про себя тот момент, когда ему придётся предстать пред судом господина Бёна. Композиция до последнего должна была оставаться тайной, а ноты — спрятанными в проёме матраца, чтобы не нашла даже ничего не соображающая в этом горничная. Почему-то юноша боялся, что эти листы попадут из её рук сразу же в руки к прославленному скрипачу. И что тогда? Тогда, несмотря на пари, господин Ким выставит молодого человека из дому. Потому, что это его произведение. То самое, которое он в порыве вдохновения пытался написать в саду, но, так злобно и раздосадовано посмотрев на Сехуна, отдал на попечение ветру. Юноша этого не хотел. Он поднял листы и чуть ли не сразу же принялся играть, а затем, в вечер отсутствия хозяина, подправлять немного спорные места. Это всё, что требовалось композиции. В остальном она была не настолько ничтожной, насколько о ней думал сам автор. И всё, чего в этот вечер хотелось О — это доказать то, что ещё ничего не потеряно. Если захочет, великий скрипач сможет выбраться из плена чужих нотных строк, так долго державших его в своей клетке. Он сможет отыскать вдохновение и стать не просто скрипачом. Таких как он сейчас по всему миру миллионы. Слух есть у многих, а терпение — удел тех, чья жажда воплотить свою мечту сильнее, чем жажда жить. Но он не такой. Ким Чонин может прославиться не лишь своей игрой. Постепенно, он может отвоевать своё место в истории, оставляя потомкам сильные, зажигающие искру восторга произведения. Он сможет встать в один ряд с величайшими гениями, давая людям услышать себя. Себя настоящего, не спрятанного за холодной маской чужих нот. Не этого ли хочет романтик? Не он ли хочет быть самим собой, донося до людей свои мысли, а не лишь то, что оставили предки. — Могу ли я оставить автора и название в секрете? — Сехун поинтересовался лишь из соображений хорошего тона. Он никому не собирался рассказывать о том, как было написано это произведение, а, главное кем и как оно было скорректировано. Это должно оставаться тайной вплоть до последних секунд. Юноша знал, что идёт на рискованный шаг. — Это не концерт, так что лучше тебе начать играть. Если ты, конечно, научился, — на лице мистера Бена появилась хитрая улыбка, однако сердце билось в предвкушении. Он был горд и уверен в своей правоте, но, всё же, если бы на месте молодого человека был он, ему было бы гораздо спокойнее. Потому что эти бедняки едва ли задумываются о чужих людях, даже если те спасли их жизнь. Или же, его оппонент мог без всякого зазрения совести ничему не обучать какое-то убожество из самых низших слоёв Лондона. Если он до сих пор брал огромные деньги с людей просто за то, что он умеет хорошо играть, то чего ожидать от него дальше? — Хорошо, — юноша кивнул, удобнее устанавливая скрипку. Он громко выдохнул, понимая, что его смертный час настал. Суть не в том, что эта проверка — не последняя и до Рождества, до приёма в честь пари, остаётся ещё неделя. Плевать на это. Суть в том, что здесь и сейчас он решится показать Чонину, что он может создавать что-то столь же прекрасное, что и те, чьи произведения он играет. Впрочем, Сехун ещё раз взглянул на стол только лишь ради того, чтобы убедиться, нет ли там легко бьющихся бокалов. — Сколько ещё ты будешь медлить? — голос прославленного гения звучал высокомерно и горделиво, будто О был, есть и будет его собственностью. Как лакей, гувернёр, дворецкий или горничная. Но нет. Он принадлежит сам себе. Потому что у него всё ещё есть своя собственная гордость. Гордость, которая так громко шептала ему о том, что не стоит этого делать. Но, всё же, он начал играть, не обращая внимания ни на что. В его композиции, начавшейся так громогласно, без нежного медленного вступления, стыл холодный зимний ветер. Он подхватывал всех присутствовавших в зале, и даже такого отчуждённого Ким Чонина. Скрипач чувствовал, будто сам стал частью этой истории. Будто в ожившей старой сказке, он находился на балу, приглашая на танец то одну красавицу, то другую. Однако, в их головах гулял ветер, а в глазах виднелась ясность турецкого неба. Лишь только осознав это, он тут же отпрянул от одной из них, и, в противовес всем правилам приличия, всем нормам такого вычурного этикета, кинулся к мраморным колонам, к их холоду, а затем — и к холоду ночных улиц. Будто в страшном сне, он бежал прочь от ярких нарядов, зализанных шевелюр, тугих корсетов и мыслей о том, что всё это происходит с ним. Это ли то общество, которому он хотел отдаться? Наверное, в первые в жизни он уходил без сожаления, хоть и понимая, что это всего лишь сон, навеянный его же произведением. И, всё же, он бежал по мраморным ступеням какого-то дворца и остановился лишь когда ему пришлось забраться в экипаж. Тот неумолимо нёс его через весь Лондон, сквозь его потоки грязи и чести, нищеты и блеска, холодных помойных ям и жарких модных домов. Он будто летел, не оглядываясь на всё происходящее с одной лишь мыслью — вернуться домой. К своей скрипке, к своей кровати, к своему тайному гению, завесу комнаты которого так умело приоткрыл никому не известный скрипач, которого и скрипачом-то было трудно назвать. Может быть, когда-то. Но и сейчас. Вновь забывая о том, что всё это лишь навеяно сном из нот, Чонин снова окунается в это видение, видя перед собой белые двери собственного поместья. Он бежал к ним, даже не расплатившись с кучером. В его голове лишь одно. Спрятаться ото всех, забывая и о том, что сегодня был балл, и о том, что одним из самых высокопоставленных гостей там был он сам. Не помня себя от счастья, он резко ворвался в своё собственное поместье и тут же лицом к лицо встретился с Сехуном. Таким ненавистным… Тем, кто заставлял его чувствовать себя ничтожеством всякий раз, когда брал в руки инструмент. И, всё же, в этом зимнем раю, он не смотрел на бродягу со злобой, отвращением или ревностью. Всё, что он мог сделать — это обвить его своими дрожащими руками, что-то шепча тому на ухо. И новоявленный гость его слушал, едва заметно поглаживая по спине. Он пытался успокоить. Он пытался сделать так, чтобы Чонин успокоился. И вот так они стояли на пороге поместья великого скрипача. Один из них забывал о всех тех грубых чувствах, которые вызывал в нём второй. Второй, опуская всю свою гениальность и то, как низко он однажды пал, находил в себе силы для сочувствия. Юноша закончил, одарив присутствующих лёгким кивком. Очнувшись от так умело созданной иллюзии, мужчину снова одолела злоба. Несмотря ни на что, он не был рад тому, что это была его композиция. Несмотря на кое-где изменённые ноты и чуть более ускоренный ритм, это было его произведение, к которому молодой человек написал лишь концовку. Но оно — не его собственное. И от этого внутренние чувства, так сильно укоренившиеся в нём за последнее время, разрывали душу. В первые в жизни Ким не знал, что он чувствует. Всё это было настолько противоречивым, что он запутался в таком головокружительном французском лабиринте, из которого выхода не может найти никто. Всё здесь вычурно и так непонятно, что хочется забиться как можно дальше и не показываться до тех пор, пока всё не пройдёт само собой. Он так и поступил. Не сказав никому ни слова, под громкие аплодисменты Бекхена, одного из нагрянувших журналистов и своего импресарио, он просто встал со своего места, и, глотнув немного предложенного ранее напитка, направился на второй этаж. Его походка была резкой и быстрой. Он пытался показать лишь то, что не имеет ни малейшего желания оставаться здесь, в компании непотребного гения, вышедшего из самой тёмной клоаки ночного Лондона. — Уходи! — крик скрипача перешел в дикий, слышимый по всему дому, когда дверь его комнаты открыл Сехун. Спокойный, будто ничего не произошло, юноша закрыл за собой дверь. Он ясно давал понимать, что останется здесь и получит ответы на все свои вопросы. — Не хочу! Я не уйду отсюда, пока наконец-то не пойму! — голос молодого человека был не тише. Его сердце начало биться быстрее, и, в нервной спешке, он окинул взглядом место, где проживал Чонин. Ничего необычного: скрипки на стенах, картины, несколько фотографий, письменный стол. Всё это облачено в рождественское убранство и даже палантин был украшен ветвями омелы. Пусть всё это и навевало атмосферу праздника, но в тот момент это только лишь заставляло нервничать ещё больше. — Что я такого сделал?! Почему ты так меня ненавидишь?! — Мне расписать тебе всё по пунктам? — казалось, хозяин дома не заметил, как его гость вероломно перешел на «ты». В благородном обществе это каралось жестоко. — Ты вылез непонятно откуда и сразу же решил показать, кто в мире музыки хозяин. Ты с самого начала хотел меня уничтожить, заставить пасть ниже, чем это для меня возможно! И вот теперь, сегодня, ты играешь моё произведение. Моё произведение! Моего авторства! Знаешь, сколько я над ним работал? Перед этим я сидел над ним два дня, и вот, когда я решил уничтожить воспоминания о нём, ты подобрал его. Теперь я жалею о том, что выбросил те листы. Теперь я жалею, что вообще взял тебя в свой дом. Ты решил дать мне понять, что лучше меня? Что ты — гений? Ты решил унизить меня, прикрываясь своими способностями. Вы с Бекхеном сговорились, да?! Вы специально хотите сделать так, чтобы я отчаялся и больше никогда не взялся за скрипку. Я не виноват в том, что вы, каждый по отдельности в сотни раз талантливее меня в сочинении. Но нет. Вы решили насмехаться надо мной. До последнего. Что же, поспешу вас разочаровать: вашим планам не суждено сбыться. От такого сильного, вскипающего внутри гнева, глаза скрипача стали красными, а к щекам подступила алая краска. Он не скрывал своих чувств, и, чем дальше заходил, тем сильнее Сехун жалел о том, что всё это затеял. Хозяин дома напоминал загнанное в угол дикое животное, которое сделает всё что угодно, только бы его не тронули, только бы он остался в живых. И О решил идти в наступление. Однако, делать это более спокойно. Не взирая ни на что, он подошёл ближе, заставляя скрипача снова посмотреть на него, будто на охотника. — К мистеру Бену я не имею никакого отношения. Когда я сыграл впервые, я просто хотел показать тебе, что я умею, что я не слаб, что, какими бы плохими новости не были, колонка о том, что ты, великий гений Лондона, обучил игре какого-то голодранца, спасёт твою репутацию, — юноша счёл, что фамильярности уже к месту. — Когда я сыграл второй раз, признаюсь, я хотел тебя позлить, но… я не знал, чем было вызвано это чувство. Мне просто хотелось это сделать. Третий же раз, сегодня, я просто хотел показать тебе, что ты тоже умеешь творить. Ты умеешь создавать композиции. Всё, что остаётся — это всего лишь немного их доработать. Также, как сделал я. Всего лишь подправил несколько нот там, едва дописал конец тут. — Нет! Если произведение не идеально, если с первой же секунды оно, под наплывом вдохновения не идёт также прекрасно, как у великих классиков, тогда зачем это произведение? Зачем вдохновение, если оно не даёт идеала? Я не могу явить миру что-то неполноценное! — Именно поэтому ты играешь только с чужого листа? — молодой человек спрашивал это тихо, понимая, что скрипач постепенно успокаивается. — Да, — холодно, возможно, признаваясь в этом впервые в жизни даже себе, Чонин отвечал на вопрос. Ему было сложно сказать это. Он выдавил это из себя и тут же вдохнул, понимая, что осёкся. Осёкся не перед дворянином, а перед каким-то… обедневшим сыном исследователя. В сердцах он сел на кровать, держась кистью одной руки за локоть другой. — Но совершенство достижимо лишь усердной работой. И нам, как никому другому, об этом знать. Ты точно также, как и я, когда-то работал над своей игрой и продолжаешь работать. Также и в произведениях. Вдохновение даёт тебе суть, а ты должен привести это в хороший вид. Сразу невозможно создать что-то идеальное. Кроме того, шлифовке необходимо учиться. Каким бы униженным после моих, возможно, высокомерных слов ты бы себя не чувствовал, я скажу. Когда мой учитель музыки понял, что у меня есть способности к весьма неплохому переиначиванию музыки, он начал требовать от меня больше. И, когда у меня не получалось подобрать правильные ноты к тому, что было написано в порыве вдохновения, меня били по рукам. Меня наказывали. Но, всё же, я научился. И тебе нужно то же самое. Полагаю, до этого момента… У тебя просто не было того, кто сказал бы тебе это. Наконец, молодой человек нашёл в себе силы для того, чтобы посмотреть на хозяина дома. С щёк медленно сходили алые пятна, а взгляд уже не казался на столько печальным, настолько злым, настолько… загнанным? Мужчина просто смотрел на то, как лёгкие хлопья снега падают с небес, на белоснежный ковёр. — Возможно, — не задумываясь о происходящем, хозяин дома встал со своего ложа. Его руки, будто в том сне, иллюзии, навеянной игрой на скрипке, тянулись к Сехуну. В нём проснулось какое-то неведомое чувство, что так редко доносилось из самых глубин его души. Он ощущал тёплую кожу юноши под слоями ткани, его надёжное плечо, его руки, медленно поглаживавшие спину в успокаивающих жестах. — Ты станешь для меня этим человеком? Ты… поможешь мне сделать так, чтобы я смог научиться… научиться… создавать идеальную музыку? — такая лёгкая, спокойная, где-то даже безнадёжная просьба, слишком сильно напоминавшая тихий крик утопающего, разуверившегося в своих силах. — Да, — также тихо ответил ему молодой человек. Он сильнее прижал к себе такого печального, обезумевшего от сумасшествия того мира, в котором живёт, скрипача. Юноша ощущал, как его голова оказалась на плече, как его тёплое дыхание обжигает шею, как уставшие руки крепко, но от того не менее нежно сжимают его спину. Во всех этих жестах, во всё этом, сумасшедшем, нечеловеческом состоянии хозяина, он отыскал что-то похожее. В чём-то он видел себя. Возможно, где-то реализовавшегося, а где-то — потонувшего в невежестве обывателей и грязи ночного Лондона. Возможно, он гений. Это лишь догадка, пылившаяся на задворках его сознания. Но всё, что в тот момент для него существовало — это тёплое дыхание и такой жалобный крик о помощи. Крик, на который не откликнуться Сехун не мог. Возможно потому, что Ким Чонин пробудил в нём забытые чувства того маленького мальчика, которому волею судьбы пришлось расстаться с той жизнью, которой он жил. Возможно, потому, что эта мольба исходила именно от Чонина. Где-то вдалеке, за пеленой белого снега, громко звонил колокол, созывая всех на службу. Наверное. Юноша слишком устал, чтобы думать о религии. Всё, во что в тот момент верил О находилось прямо перед ним. Этот звон, странно переплётшиеся между собой ветви омелы и этот белый снег, так напоминавший тёплые рождественские вечера, в течении которых каждая семья собиралась вместе, в гостиной, радостно прославляя такой светлый праздник. Настолько прекрасная обстановка для осуществления желания победителя, что Сехун невольно повёл головой. Нет, не в этот раз. У него не хватало сил, ему не хотелось снова чувствовать холод отпрявшего от него Чонина. — Ах, этот колокол, ветви омелы. Прекрасная атмосфера, не так ли? — за дверью, будто ничего не произошло, стоял импресарио. Он не был особо обеспокоен или даже опечален состоянием своего подопечного. В его предприимчивом уме созрела одна достаточно интересная мысль, которую он решил озвучить тут же, но подойти к этому не сразу. — Кажется, единственное, чего не хватает — это поцелуя. — Конечно! Думаете, чего я так жду? — глаз Бекхена уже болел от того, как он совсем не подозрительно пытался подсматривать за тем, что происходит в комнате через оставшуюся щель. — Репетиция перед большим позором. Думаю, историю о поцелуе великого скрипача с мужчиной репортёры разнесут на своих бумажных крыльях за считанные часы. — На вашем месте я бы так не уповал, — Чунмён учтиво улыбался, радуясь грядущему триумфу. — Позвольте мне объясниться. Соответствуя вами же сказанному, нам необходимо было взять первого же зашедшего тогда в пивную бродягу и научить его игре. Вы были уверены в том, что научить игре на скрипке можно кого угодно. Мой же подопечный утверждал, что играть могут только гении. Однако, О Сехун оказался сыном обедневшего исследователя. Кроме того, он замечательно владел инструментом до встречи с мистером Кимом. Позволю себе вольность и скажу даже больше: он обладает талантом добавлять новое звучание уже существующим композициям. Я понимаю, что вы ещё не имели чести в этом убедиться, но, надеюсь, вы поверите мне на слово, а если нет — Сехун с удовольствием продемонстрирует Вам свои умения. А, впрочем, о чём это я? Стало быть, мы отыскали гения. А, значит, теоретически, мой подопечный одержал над Вами победу. — Подождите, но… — Бекхен замешкался, но, всё же, наконец-то оторвался от подглядывания. — Он ведь умел играть ещё до того, как встретил нас. Выходит, что наше пари изначально было заключено неправильно и мы взялись сотрудничать не с тем человеком. — Но, так или иначе, вы всё равно остаётесь слишком далеки от своих сладких мечтаний, — Чунмён поправил на голове свой цилиндр. — Но мы с Вами можем заключить ещё одно пари. Например о том, как скоро, благодаря мистеру О, господин Ким станет ещё выше Вас. — Нет уж спасибо! — мистер Бён скрестил руки на груди, отдаляясь. — В следующий раз я приму во внимание всё то, что Вы сказали мне сегодня и… воспользуюсь верными, но, тем не менее, честными средствами. — Ваша воля, — Чунмён всё ещё улыбался, медленно спускаясь по ступеням, на первый этаж. Несмотря на то, что он предпочитал не вмешиваться в личную жизнь скрипача, его глаз всё равно на несколько мгновений оказался у дверного проёма. Впрочем, даже учитывая всю тонкость и предусмотрительность его ума, он не мог сказать, как много времени должно пройти, чтобы такая вожделенная Бекхеном картина свершилась абсолютно добровольно. Сердце подсказывало ему, что это произойдёт в ближайшее время. Расчётливый ум твердил, что только после того, как Чонин выступит со своей программой…