the fault in our genius

На следующее утро, на стёклах стали появляться холодные зимние узоры, расписывавшие окна лучше, чем любой, даже самый искусный художник этого мира. Несмотря на относительно тёплую погоду и тающий в саду господина Кима снег, их жизнь продолжалась даже до вечера. Вечера, в который, так же как и обычно, Сехун решил выйти на улицу, дабы наконец-то прочитать найденную им книгу. После столь внезапной реакции господина на его шалость, настроения играть не было совершенно. Весь прошедший вечер он пытался вдохнуть в одну из данных ему композиций что-то своё так, как делал это в детстве. Он был рад тому, что снова может чувствовать себя аристократом, пусть и ненадолго. Он чувствовал прилив сил, как только скрипка оказывалась на его плече, а смычок – в руках. Наверное, так себя чувствуют гении. Может, он и сам входит в их число? Нет, этого быть не может. Всё, что он умеет – это хорошо переделывать старые композиции, давая им что-то новое, более оживлённое. Он не может придумать что-то своё. Его удел – всего лишь немного изменённое звучание гениев. Это всё, на что он способен. И, всё же, несмотря ни на что, то, как Чонин отреагировал на небольшую шалость, судя по всему, превратившуюся для хозяина дома в проступок, достойный эшафота, заставляло О забыть об инструменте. Почему-то скрипка не привлекала его вновь, а нотные станы на желтоватой бумаге никак не желали превращаться в что-то большее, чем просто точки на строчках. Но почему для него так принципиально желание Чонина? Почему всё, чего хотел Сехун всего лишь какие-то жалкие двадцать четыре часа назад – это заставить скрипача чувствовать досаду и даже какую-то обиду, растворявшуюся в огромном чане ревности и осознания собственной беспомощности? Почему теперь, когда цель достигнута и маэстро смерил его одной из самых поражающих композиций, ясно дававших понять своё отношение, Сехун не чувствует радости. Он готов забросить скрипку и распрощаться с ней на долгое время, даже несмотря на то, что, после завершения пари, ему придётся возвращаться на улицу. Все эти мысли заставляли его углубиться внутрь своего сознания, усомниться в том, насколько хорошо он знает себя. Решив, что лишние сомнения это ещё один повод отстраниться от скрипки или, того лучше, неумышленно причинить Чонину ещё больше боли, Сехун открыл книгу. Возможно, это желание скоро проснётся вновь, но тогда юноша сделает всё, только бы это не повторилось. Только бы именитый скрипач не смотрел на него с безудержной ненавистью, ревностью. В почтовом возке мы катили, Касаясь друг друга плечом. Всю ночь в темноте мы шутили, Болтали - не помню, о чем. Когда же за стеклами в раме Открылся нам утренний мир, Амур оказался меж нами, Бесплатный слепой пассажир. Эпиграф к первой же главе, так красиво процитировавший Гейне, ни на что особо не вдохновлял. Скорее, лишь на то, чтобы захлопнуть этот очередной, ненужный, подобный хламу в кладовке, бульварный ширпотреб. Может, Гейне и был потрясающим гением своей эпохи, но, тем не менее, молодой человек знал, что писатели новой эпохи слишком хорошо умеют коверкать вырванные из контекста слова, омрачая их совсем не тем смыслом, который так хотел запечатлеть в своих строчках автор. Однако, услышав стук начищенных каблуков, Сехун только сильнее зарылся в текст книги. Музыкальный слух точно улавливал темп и ритм, так подходивший строго организованному чисто по нотному стану Чонину. Он опустился на деревянную, с кованными перилами лавку, после чего достал несколько листов. На одном из них быстро появились несколько слегка кривых линий и объединявший их скрипичный ключ. Знаменитый музыкант, столько лет отдавший своему мастерству, как и раньше, смотрел вдаль. Создавалось впечатление, будто ноты ему напевает ветер, а такт шепчут не убранные с осени желтые листья. Ему словно сопутствовала атмосфера тёплого, несмотря на время года, осеннего вечера. Всё медленно погружалось во тьму, а он работал. На бумаге быстро появлялись новые ноты, затем Чонин левой рукой в воздухе, будто на скрипке, перебирал пальцами, после чего снова, с жадным взглядом безумного гения возвращался к своим листам. Он записывал так быстро, как только мог, будто все мысли, всё его вдохновение, было слишком быстротечным. Но, в конце концов, он остановился. Мужчина дышал прерывисто, но часто, выдыхая в прохладный воздух пар облако за облаком. Что-то не заладилось – и Сехун это понимал. Хозяин дома крепко сжимал в руках своё творение, впиваясь ногтями в нежную бумагу. Это не то. Он понимал, что это не то, что он хотел бы написать. Ему начинало казаться, что его произведение – ничто и его не согласится играть даже музыкант из трактира. Всё слишком плохо, а настроение одного такта резко сменяется другим, нарушая всю гармонию хорошего произведения. Нет, так не пойдёт. Это произведение не должен увидеть никто. Сехун, будто эмпат, считывал все эмоции одного из самых известных скрипачей Лондона. Потому что сейчас ощущал то же самое. Он тоже не мог сконцентрироваться на своём собственном произведении, не мог правильно расставить ноты и подобрать их наиболее гармоничную последовательность. Молодой человек будто застыл во времени, забывая о всех пристрастиях. Забывая о том, что любой музыкант должен двигаться вперёд. Но всё, что он мог делать – это как можно дальше бежать от инструмента и от собственного бессилия. Возможно, когда-нибудь он вернётся к этому произведению, но это будет точно не сегодня. Сегодня он останется одиноким, не понятым всем миром романтиком, в котором ключом бьёт вдохновение, но отсутствует желание чего-то добиваться. Но… Стало быть, если рядом с ним находится в таком же настроении Ким, значит, Сехун не так уж и одинок? Молодому человеку захотелось сказать об этом. Он хотел устранить своё одиночество как можно быстрее, и, вместе с этим, помочь Чонину. Откуда взялось столь странное, даже в какой-то мере бестактное чувство? Юноша не знал. Он просто хотел сделать так, чтобы хозяин дома не страдал. Хотелось показать, что Ким не один, что он не тот одинокий романтик, которому не нужно общество ни обывателей, ни таких же, как он. Но… может, это не нужно самому романтику? - Ты прав, - будто прочитал это в глазах Чонина О. Сехун не знал, как ему реагировать. Взгляд скрипача был таким же жестоким, завистливым и безумным, как вчера. Создавалось впечатление, будто вся вина за несостоявшуюся, уничтоженную новую композицию лежит не на плечах самого скрипача. Во всём этом виноват сам юноша. Он сделал так, чтобы вдохновение пропало даже у прославленного на весь Лондон музыканта. Однако, хозяин дома не дал молодому человеку подумать. Он резко смял своё произведение и, будто мясо льву, кинул ветру. Работа в трёх листах унеслась на несколько метров от своего творца, так и не сумевшего принять свою труд таким, каким он вышел из-под его руки. Лишь только тёмная фигура Чонина скрылась за входной дверью, Сехун тут же бросился к ограде, куда эти несчастные, помятые своим творцом листы, отнёс ветер. Теперь эти листы оказались в кармане его пальто, неподалёку от книги, которую уже совсем не хотелось читать. Теперь молодой человек знал, что будет делать сегодняшним вечером, после чаепития в пять вечера. Теперь он знал, что исполнит через несколько дней, когда господин Бён приедет к ним для того, чтобы посмотреть, как нищий с улицы учится играть на скрипке…