Oasis

      - Хм, привлекательный, - Катарина прижалась грудью к моей спине, положив голову на плечо. Ее подбородок неприятно давил на кость. Я шумно выдохнул и подался вперед.       - Снова он? Прямо навязчивый образ! - не замечая моего недовольства продолжила она, указав пальцем на холст. - Уже пятый портрет его пишешь. Оттачиваешь мастерство?       Я махнул кистью в сторону девушки, заставив ее увернуться от краски. Вскрикнув, она отпрянула, попытавшись утянуть меня за собой, но я вовремя наклонился вперед, сделав вид, что наношу очередной мазок.       - Навязчива сейчас скорее ты, Катарина. А портрет не пятый, а шестой, - я решил умолчать о многочисленных набросках в блокнотах и незавершенном рисунке на планшете. - Ты собиралась зайти в галерею перед закрытием, помнишь? - я попытался намекнуть, что мне надо продолжить работу.       - Еще успеваю, - проверив время на экране смартфона, она бросила его в сумку, лежавшую у мольберта. - Сначала расскажи, что это за таинственный незнакомец с печальным взглядом?       Катарина снова оказалась слишком близко, я ощущал запах ее духов, сладкий, слишком приторный для такой особы как она. Внешне она была немного сурова, под стать своим шведским корням, но вместе с тем, напоминала la femme fatale** из кино 20-х годов. Работая в галерее современного искусства она могла позволить себе необычные образы, будь то дизайнерские наряды ярких расцветок или экстравагантный макияж. За четыре года общения с Катариной Хольм я успел подхватить ее стиль и тем самым стал больше похож на "истинного художника", по ее словам.       - Ну так что? Кто он? - промелькнув яркой молнией сбоку, она уже стояла прямо передо мной, заслоняя мольберт, и вопросительно глядела на меня.       - А нечего рассказывать, - я опустил голову и вытер кисть пестрой тряпкой, отчего-то напомнившей мне сегодняшний наряд Катарины. - Я с ним незнаком, это... - я вздохнул, пожав плечами, -... это просто образ из головы. Как ты и сказала, я просто оттачиваю мастерство.       - Правда? Ну вот, - Катарина разочарованно закусила нижнюю губу. - Я надеялась, что ты меня с ним познакомишь: мой Адам временно недоступен.       Я притворно закатил глаза: Адам был седьмым ухажером Катарины за полгода, хотя на удивление он продержался дольше остальных.       - Извини, кажется, тебе придется пока воздерживаться, - я встал с табурета и развел руками. Когда-то, года полтора назад мы с ней переспали и даже пытались после встречаться, но влечение сошло на нет, и мы остались просто друзьями. Сейчас я боялся, что Катарина, упустив возможность нового знакомства, попытается соблазнить меня.       - Придется. И не волнуйся, на тебя я бросаться не стану, - предугадав мои опасения, ответила она. - К тому же, все твои мысли заняты этим красавцем, - она подмигнула и кивнула в сторону портрета. Я сделал шаг влево, чтобы закрыть ей обзор. - Его тоже будешь выставлять? Если так, то мне нужно передать главному, что ты...       - Нет! - я резко прервал ее.       Хотя каждый из шести написанных портретов вполне подходил по стилю к остальным работам, подобранным на предстоящую выставку, мне не хотелось, чтобы этот загадочный образ из моих снов выставлялся напоказ. Мне казалось, что он принадлежит только мне, ровно также как я стал его заложником.       - Ну и отлично! А то перед твоей выставкой в галерее и так аврал! Техническая команда тянет с установкой освещения, рекламщики перепутали дату на флаерах, а ты, - Катарина ткнула мне пальцем в грудь, - ты до сих пор не определился с расположением работ! - она всплеснула руками и бросила на меня один из своих суровых взглядов.       - Завтра я свободен, забегу к вам и мы все обсудим, - я помог надеть ей пальто, скорее напоминавшее объемистый золотистый балахон.       - Конечно же ты свободен! Так, - она сдула прядь, выбившуюся из прически и достала из сумочки смартфон. - Зайдешь завтра в девять, за час до открытия галереи, - сказала она и, увидев на моем лице протест, добавила: - Иначе никак, выставка через две недели, Криденс, и ты, напоминаю, ее автор, так что соберись и на время забудь об этом писаном красавце, - она усмехнулась своей удачной шутке и поцеловала меня в обе щеки на прощание. - До завтра, дорогой.       - Пока.       Я простоял в тишине еще некоторое время, вслушиваясь в отдаляющийся стук каблуков, затем обернулся и посмотрел на массивную, покрытую листами металла, сдвижную дверь в мастерскую. Меня безумно тянуло продолжить писать портрет, тянуло к нему, я желал встречи с ним, будто образ ожил и я отчего-то держал его в надежной камере. Я приложил силы, чтобы открыть дверь, но в последний момент передумал и отступил, покачнувшись. В голове за секунду промелькнули сцены из недавнего сна, вскружив мне голову: меня настигает дикий зверь, он ранит меня, я оказываюсь в темноте, совершенно один, напуганный и лишенный сил, но внезапно я ощущаю его присутствие, он нежно касается моих ран и шепчет мне что-то, прижимаясь своим лбом к моему, я закрываю глаза и растворяюсь в его голосе.       Меня бросило в жар: на протяжении двух с половиной месяцев мне снится он, каждый раз я оказываюсь в разных обстоятельствах, каждую ночь все иначе, но исход всегда один - он избавляет меня от страданий, страха, от сомнений и боли, он остается со мной и я стремлюсь к нему, стремлюсь стать с ним единым целым.       - Чертово наваждение! - в сердцах я схватил первый попавшийся под руку предмет, это была дешевая стеклянная ваза с выцветшей искусственной розой в ней, и кинул об стену - осколки со звоном посыпались на паркет. Я отвернулся, тяжело дыша: - Плевать!       Вспышка гнева прошла, и я смог вернуть себе частицу почти утерянного самообладания. Катарина была права, мне необходимо в первую очередь думать о предстоящей выставке, уже успевшей, благодаря стараниям все той же Хольм, стать самым ожидаемым событием осени. Весь Манхэттен гудел о третьей долгожданной выставке молодого художника с редким именем Криденс Бэрбоун, автора портретов, невероятно тонко передающих характер человека, изображенного на полотне.       А ведь пять лет назад девятнадцатилетний я зарабатывал тем, что днем писал на улице портреты по семь долларов за штуку, а по вечерам, пересиливая чувство стыда, работал натурщиком для других более успешных художников. Я едва мог наскрести на оплату тесной студии на окраине острова, и мне приходилось жить впроголодь, откладывая деньги на жилье и материалы для творчества.       Так было, пока однажды мне не повезло встретить Катарину Хольм, на тот момент только что устроившуюся администратором в галерею в Сохо и искавшую яркие таланты, чтобы впечатлить нового босса. Всего лишь мельком взглянув на свой написанный на скорую руку портрет, она в порыве чувств крепко пожала мне руку и вручила визитку, взяв с меня клятвенное обещание больше не писать портреты на улице. Уже на следующий день я, воодушевленный, приехал в Сохо, место, казавшееся мне на тот момент совершенно иным параллельным миром, невероятно далеким от моей повседневной жалкой жизни. Катарина успела неизвестно как уговорить хозяина галереи выделить мне деньги на просторную студию в том же районе, чтобы я мог спокойно творить, не отвлекаясь на другую работу. Так в свои двадцать лет я принялся писать портреты знакомых владельца галереи, и вскоре мне предложили выставить часть из них в рамках фестиваля современного искусства, проходившего в то время на Манхэттене. Абсолютный успех, ни одной непроданной работы - всего за какие-то полгода я поднялся на ноги и стал одним из самых популярных художников-портретистов в определенных кругах Нью-Йорка.       Но слава не вскружила мне голову, наоборот, я относился к ней с осторожностью, прекрасно понимая, что любовь поклонников может быть непостоянной, и в какой-то момент я настолько забылся и потерял веру в себя, что стал сомневаться в собственном существовании. Депрессия - это самое страшное, что может случиться с художником. Хотя принято считать, что страдания и тоска помогают артисту творить, когда он, пропуская всю боль через себя, превращает ее в образы на холсте, ухудшение состояния никак не идет на пользу творчеству. Катарина, ставшая мне первым и единственным близким другом, сумела вытащить меня из моего губительного положения. Она проводила бессонные ночи со мной в студии, пока я боролся со своими внутренними демонами, круша мольберты и разрывая холсты в мастерской. Почти полтора года я не брал в руки кисти и забыл, каково это, оттого вторая выставка и представленные на ней работы, будучи мрачными и безрадостными, казались мне огромным шагом назад, но Катарина не уставала меня переубеждать и оказалась права. Я взял себя в руки и преодолел неуверенность в себе, так долго мешавшую мне жить.       И сейчас я снова был на грани, балансируя на краю пропасти между потребностью творить и желанием бросить все из-за одурманивающих навязчивых сновидений с этим незнакомцем, в чей образ я успел влюбиться. Я невольно стал ловить себя на мысли, что мечтаю никогда не просыпаться, лишь бы подольше видеть его, чувствовать его прикосновения и жадно вслушиваться в каждое произнесенное им слово, таким приятным, проникающим в каждую клеточку тела, голосом. На улице, в метро я с надеждой высматривал в толпе прохожих знакомый силуэт, в мелькающих лицах искал успевшие стать родными черты, предвкушал поймать на себе пронизывающий насквозь, обжигающий взгляд его глаз.       "Ты - мое наваждение" - фраза, которую я скажу ему, когда наконец встречу: так я решил после третьей ночи и сновидения, в котором я тонул в реке, вода в ней была черная, ледяная, и я камнем шел на дно. Не видя ни единого луча света, я задыхался и вся моя жизнь казалась мне тогда лишь иллюзией, растворившейся, стоило мне лишь однажды оступиться. И когда я, утратив всякую веру, отдался на милость быстрого течения, меня вытянул на поверхность мой спаситель, он привлек меня к себе и, прижавшись щекой к моей щеке, лелея меня в своих объятиях, согрел теплом своего тела.       Каждое утро, или даже просыпаясь посреди ночи, я незамедлительно бросался в студию, чтобы запечатлеть быстро ускользающий из пробуждающегося сознания образ. Молниеносно орудуя кистью, я широкими мазками прописывал черты его лица: поджатые губы, озабоченно нахмуренные брови - и вскоре я перестал бояться позабыть их, потому как мысль о нем стала частью моего повседневного "я", а сам он стал моим недостижимым горизонтом.       От размышлений меня отвлек звук входящего сообщения - я вздрогнул, казалось, прошла целая вечность, прежде чем я полностью вернулся в реальность. Я оглянулся в поисках телефона, и мой взгляд упал на висевшие прямо над входом в гостиную часы: прошло добрых полтора часа после ухода Катарины. Мне и раньше случалось глубоко погружаться в мысли на довольно долгое время, но с каждым разом это занимало все больше времени, благо я находился в такие моменты один, иначе меня запросто могли бы принять за городского сумасшедшего, коих в Нью-Йорке было немало.       Я взял с журнального столика смартфон и открыл всплывшее уведомление: "Сладкий, планы резко поменялись в последнюю минуту. Жду тебя завтра сразу после закрытия галереи. Дел много, не опаздывай. Кэт xxx". В этом не было ничего удивительного: при организации такого мероприятия как художественная выставка, мне часто приходилось оставаться на ночь в галерее, продумывая каждую деталь презентации, расположение работ и другие технические стороны. Как художник я имел определенный, понятный только мне взгляд на все эти стороны выставки, Катарина же в спорах находила компромисс и адаптировала мои идеи для публики.       Я еще раз перечитал сообщение и удовлетворенно выдохнул. Что ж, теперь у меня будет время выспаться и прийти в себя после очередного сна, который меня ожидает этой ночью.