Омут

Выдержки из личного дневника К. [...] Просыпаясь на шелковых простынях, чувствуя, как тончайшая ласковая ткань при каждом движении баюкает мое юное тело, я последними словами корил себя за несдержанность с тем мальчиком. Зачем, зачем, я забрал сразу, такой прекрасный материал, обреченный отныне разрушится в ближайшие сроки… Перед кроватью стояло большое зеркало в золоченой раме – деньги «моего дорогого дядюшки», то бишь, меня же самого, сумели заткнуть рот самым въедливым консьержам, и теперь для них я был просто сбежавшим из дома кутилой, проматывающим дядюшкино состояние. Что ж, для моих планов так было, пускай и не слишком удобно, но кто, при случае, заподозрит молодого джентльмена из хорошей семьи. Клод, еще никогда не подводил меня с фальшивыми документами, год за годом, казалось, лишь улучшая свое мастерство. Но наша последняя беседа, меня несколько расстроила. - Боюсь, сэр, мои руки уже не те, что прежде, нет четкости в движениях, нет былой остроты глаз. - начал он с порога, едва лишь открыл рот. Он каждый раз немыслимым образом узнавал меня под новыми и новыми личинами, этот старый подлец Клод. Порою я думал, что он не так прост, каким хочет казаться, порою, что он и вовсе не человек, как и я. Но в конце концов, по прошествии лет, когда его лицо, такое юное и хищно-насмешливое в моей памяти избороздили морщины, а густые черные волосы на голове проредила седина, я понял, что на самом деле он был и оставался, не более чем очень проницательным хитрецом. - Боюсь, это будет наша последняя встреча, мсье – он улыбнулся, стараясь не открывать рта, но все равно заметил, как морщины на его губах разъехались в стороны, обнажая беззубую влажно-темную пропасть. Он хотел перейти на язык жестов, зная, что я предпочитаю его чтению по губам, но я остановил его. - Говори как тебе удобно, старый друг. Неужели и ты, в конце концов, оставишь меня? Клод, как-то сразу ссутулился, а потом неожиданно протянул руку и взял пакет со старыми моими документами, и новыми фотографиями, которые я накануне отпечатал в приличной типографии, стараясь не обращать внимания на ор женщины за черным покрывалом, чтобы я сидел абсолютно неподвижно. - Последняя услуга. Une seule.* Как моему вечному клиенту. Я молча разжал пальцы в перчатке, выкладывая подготовленный конверт с деньгами, а после и вовсе снял их, разглядывая свои холеные пальцы. И неожиданно, они показались мне гораздо уродливее, чем скрюченные, изборожденные морщинами пальцы старого Клода. - Как вас будут теперь звать, мсье? - Клод. – Я улыбнулся, и вновь спрятал пальцы в перчатки, в одну из которой за мгновение до этого скользнула отравленная игла, острием вперед – привыкший к щелям ветхой лачуги старик уже давно не чувствовал пронизывающего холода, но я не хотел замерзнуть. - В честь одного моего мертвого друга. Старик улыбнулся и принялся за работу. Его последняя подделка получилась выше всяких похвал. [...] … Я придирчиво осмотрел себя в зеркале. Да, красив. Странной, немного девичьей красотой – гладкая, нежная кожа, немного бледноватая, несмотря на некоторую широковатость плеч – сухощавое телосложение, худые бедра, впалый, как после долгого голода живот, длинные ноги, волосы и ногти. Тело выросло всего за месяц с десяти до – навскидку лет до двадцати – двадцати трех. Больше года уже не протянет. Значит нужно торопиться. Я позвонил в колокольчик, и в дверях практически сразу же появился слуга, с ярко-рыжими волосами, и противными буро-коричневыми пятнами на лице, смущенно отводящий взгляд от моей наготы. Меня это позабавило, но не боле – были и более важные дела. - Я недавно в городе… - Я сделал многозначительную паузу, и он угодливо вставил свое имя - Джимми – такое же некрасивое, как и он сам – мне нужно привести себя в порядок. Полный набор верхней и выходной одежды, экипаж, несколько лошадей под узду, я щедро награжу твою работу на время моего отдыха и дам хорошие рекомендации. Также мне понадобятся услуги парикмахера и телесного мастера. Горячую ванну. Служанка, чтобы убрала все помещения – я собираюсь снимать этот дом около года, кухарка, и, разумеется, полная смена постельной одежды, как видишь, Джимми, – я скривил губы, насколько неприятным оказалось сложенным на губах его имя, что у меня появилось отчетливое желание сплюнуть – я совершенно наг, и мне не хотелось бы в таком виде показываться в высоком обществе. И еще. Явно собиравшийся уходить парень, навострил уши, вновь делая выражение на лице угодливо-подобострастным, или же попросту тупым – я глух, но умею читать по губам. Поэтому объясни всей прислуге, что если я не смотрю в их сторону, обращаться, а уж тем более звать меня бесполезно – следует, сначала привлечь мое внимание. Однако, - я сделал многозначительную паузу. – Прикасаться я к себе запрещаю. Эту деревенщину мне посоветовал городовой, во время моего к нему (первым делом!) визита. Тупой, как пробка, но ответственный и верный. А главное, не задает лишних вопросов, что меня вполне и устроило. Мой новый управляющий кивнул, и вышел. Как ни странно, даже ничего не забыв. [...] Уже вторую неделю я ходил по этим надоедливым светским раутам, от скуки устраиваемыми местными дамами, считающимися здесь законодательницами моды. Ха! Когда я впервые посетил гостиную мадам Б., я думал, меня сейчас же вытошнит на ее безвкусные картины, развешанные по всем стенам, на каждом пятачке свободного места, большие и маленькие. Обойдя весь дом я удостоверился – видимо, чересчур быстро разбогатев, она так кичилась своим достатком, что постаралась в каждой мелочи своей обстановке это продемонстрировать. Из ее гостиной я сбежал зажав рот платком, и даже не извинившись, быстро покинул дом. Я старел с каждым днем. Пока это еще было не так заметно – по всей видимости, при нужном уходе этот малыш долго бы продержал моложавость, но все же. Каждую ночь я посещал бордель и почти каждую неделю забирался в опиумные норы. Моя великолепная кожа страдала от этого, но мне было все равно – она же, в конце концов, всего на год. Как ящерицы не жаль оставленного в руках ловца хвоста, так и я, с новым для себя рвением отдавался всему, что может мне предложить этот новый кусок мяса вокруг моей застывшей на месте души. Нередко из таких мест, когда я был не то, чтобы в состоянии двигаться, но и даже шевелить языком (по разным причинам), меня выносил Джимми. Он действительно оказался верным как пес, но вот на счет его тупости – городовой над ним явно подшутил. Да, он был туговат на соображение, но уж никак не туп. И потому, прекрасно понимая, что происходит со мной, он все же, раз за разом, видя, что меня долго нет, принимался поочередно обходить сначала все бордели, потом – норы. В какой-то определенный момент, у нас без слов выработалось расписание – где меня можно найти в ту или иную ночь, у благородного синьора за стеклянной курительной трубочкой гашиша, или портовой шлюхи, слизывающего кокаин и ее раскисших грудей. Еще «месяц» - говорил я себе. «Еще месяц, и я займусь этим вплотную.» Каждый день я уговаривал себя, что надо начать. Но потом давал себе еще один день отдышки. Я проявлял слабость и ничуть ею не гордился, много раз укоряя самого себя. Однажды когда Джимми заносил мое полубесчувственное тело в спальню, я заставил его остаться. Удовлетворения от шлюхи, которую до этого, кажется, драли как минимум дном бутылки от рома, я не получил, в потому, как смог, пояснил ему, что от него требуется. К моему удивлению, он не стал особо сопротивляться, а весьма сноровисто уткнув меня лицом в покрывало, что я даже не успел пояснить, как это нужно делать правильно, чтобы меня не покалечить, отработал мой задний проход так, что наутро мне было трудно ходить. Я так и не понял, сыграла ли роль моя внешность, или его личные потаенные желания, да и, если честно, мне было плевать. Теперь, когда мне не хватало удовлетворения, я всегда звал Джимми, охотно встающего передо мной на колени, или же, вгоняя свой огромный член с рыжими волосками на лобке и мерзкими пигментными пятнами, словно дерьмо, размазанное по всему стволу, в мой зад. В какой-то определенный момент, я стал ловить некое наслаждение от того, что меня имеет такое чудовище, как он. Но время было на исходе. И однажды, твердо решив сегодня все закончить, я отпустил всю прислугу (Джимми ушел неохотно, явно подозревая что-то недоброе, я стал уставать от него, и все чаще предпочитал общество опиума, а не его) и накинув неприметный серый плащ вышел на охоту. Я приехал в этот город около двух месяцев назад, мне было уже около сорока, и время мое поджимало, почти осязаемо уходя сквозь пальцы. А иногда и выскальзывая гнойной капелькой из-под ногтей. [...] Я долго бродил по туманным улицам, присматриваясь к детским площадкам и кадетским маршам – я специально выбрал день, когда они выходят в город. Впрочем, особо старшие кадеты меня не интересовали, я больше обращал внимания на сироток из военного училища, идеальный носитель должен был быть не старше десяти, только тогда его тело, сможет принять мою душу. После долгих поисков, на каком-то городском празднике, я увидел в толпе прелестное создание – увы – оказавшееся девочкой. Являясь другой формой, девочки почему-то никогда не выживали, неспособные принять меня в свою хрупкую оболочку. Было ли это из-за проклятия той ведьмы, или просто физическая несовместимость? Не знаю. И, как правило, этот вопрос интересовал меня меньше всего. Однако, создание было, столь милым, что, не выдержав, я купил большую вертушку и протянув ее ребенку, спросил, как ее имя. - Жерар. – прочитав по губам его имя, я был ошеломлен. Ребенок смотрел на меня хмурым взглядом самой неподкупности. Несчастную вертушку на моих глазах сломал и выбросил в осеннюю грязь, явно злясь на что-то, или же, кого-то.. - Почему ты одет как девочка, Жерар? – Я искреннее недоумевал, но в то же время, постарался вложить в голос как можно больше гипнотизирующей мягкости – на ребенке было платье, торчащее из-под утепленного полушубка, было не холодно, шапка, легкомысленного белого цвета со старательно, и явно вручную вышитыми уродливыми цветочками, но самым важным было то, что из-под лисьего меха, а которое было укутано это дитя, выбивалось две светлые косички. - Я сказал отцу, что не собираюсь служить в его полку – с ноткой обиды – видимо, дома, боясь сурового отца, его жалобы никто и слушать не стал, – и он сказал мне, что тогда я должен жить как баба, носить бабью одежду и вот! – в голосе ребенка задрожали искренняя обида. Я покачал головой, спрашивая, как зовут его отца. Дальнейшее его будущее было предопределено. Понемногу отвести его от пьяной, то ли от веселья, то ли от медовухи матери, сказать, что я начальник выше по званию, и не позволю так обращаться с будущим художником. Да-да, великим художником, а не просто каким-то.. Нет, отец не понимает, и не поймет, но уж я то, с ним поговорю, серьезно поговорю, Жерар, я ведь и сам художник.. Дверь в мою квартиру захлопнулась. Горячий шоколад с лютой долей снотворного, во время моего мнимого телефонного звонка сделал свое дело, и он заснул крепким сном. Моя идеальная жертва найдена. Осталось только подготовить комнату, не сломать его хрупкое тело, успеть в срок, и не.. Умереть от старости. [...] * Единственная – фр.