Омут

(...) Однажды, я пробовал провести этот ритуал со взрослым парнем. Не то, чтобы меня мучила совесть, или чувство вины, от отдавших свои жизни за мою детей, нет. Скорее, дело было в том, что я почти никогда не мог понять, что вырастет из этого неоформившегося хрупкого тела, уродливый, обезображенный коричнево-багровыми мозолистыми буграми на лице простоватый парень, или утонченный джентльмен, способный произвести нужное мне впечатление. Конечно, я предпочитал последних. Я любил внимание на раутах от женщин и мужчин, и мне была отвратительна мысль стать кем-то грубым, как завалявшийся в прибрежном иле камень, на кого с презрением бы покосился тот, на кого я взгляну с вожделением. Со временем, я, конечно, научился отличать основные черты будущего лица, но поначалу, гонимый страхами, я хватал первого же попавшегося мне ребенка, и оглушив его, тащил в подвал. Тогда моя внешность заботила меня не так сильно, как сейчас, и зачастую я получался большим и грузным, каким и должен быть сын мельника или мясника. Я переезжал из деревни в деревню, селился на окраинах и в лесу, становился заразным или лесником - лишь бы никто и близко не подходил к моему дому, чтобы спустя несколько лет, приглядевшись к своре любопытных детишек, снующих тут и там за моим забором, чтобы посмотреть на бирюка, найти свою новую жертву, и скинув ненавистную тушу, вселиться вновь в юное, легкое тело. И вот однажды, в далеком 13**, бесшумно прогуливаясь по лесу в поисках дичи, я наткнулся на парочку, неумело и нескладно, занимающуюся любовью. Я уже было собирался пройти мимо, как вдруг, юноша на миг развернул ко мне лицо, и я застыл - таких красивых черт, такой изысканности линий губ и глаз, и прелести молодой, смугловатой кожи, я не встречал уже очень и очень давно. Тогда я жил в деревушке F., расположенной на торфяных болотах, (которая впоследствии разрослась в огромный город), уже около семи лет, мое тело успело одряхлеть, и физический возраст достиг почти семидесяти, но меня это мало беспокоило. Уже несколько месяцев в подвале, распятый на крюках и цепях, готовился сынишка одного из крестьян, которого, как подумали сельчане, задрали волки, и как только пройдет год его заключения, он будет способен принять меня. Я, наконец, смогу покинуть это место. Но этот юноша вмиг изменил мои планы. От силы ему было лет семнадцать, и я корил себя за то, что проворонил такой великолепный материал. Наверное, пока он еще был мал, мне не требовалась новая оболочка, и я совершенно не присматривался к местным. Глупец. Этот юноша затмил мой разум. Покрытое плотным коконом гноя, угодливо варящим для меня тело крестьянского мальчишки, мне стало глубоко безразлично. Как завороженный, я наблюдал за неумелыми движениями длинных рук с красивыми, ломкими пальцами, то ласково скользящими по телу девушки, то грубовато сжимающие ее длинные светлые волосы, заставляя ее вскрикивать от боли, а меня - вздрагивать от возбуждения. Смотрел на его длинные спутавшиеся волосы, в которых запутались трава и сосновые иглы, а когда юноша перевернувшись, подмял девицу под себя - изящную линию спины с ровными лопатками, плавно переходящими в округлые ягодицы, под кожей которых гуляли мышцы, и сильные ноги. Я хотел его, и хотел быть им. Я терпеливо наблюдал за их долгими играми. Много раз он приходил на это место, а я, как одержимый, прокрадывался, чтобы посмотреть на прекрасного юношу, непринужденно заводившего на полюбившееся ему место все новых и новых девушек. Мне кажется, он замечал меня порой, как бы я не прятался, но это ему даже нравилось, испытывать себя, обрабатывая очередную скулящую под ним девушку на глазах у бирюка, который наверное такого и не видел вовсе.. А я приходил опять и опять. Нереальность, невозможность обладания его телом, осторожность и сдержанность, жгли меня изнутри, и однажды я не выдержал. В тот раз он долго, самозабвенно предавался утехам на полусгнившем, поваленном дереве, видимо ища прохлады от жаркого летнего солнца, пока я терпеливо ждал, прячась в густой листве позади него. Мне было хорошо видно, как он приподняв юбки, любуется тем, как его молодой и крепкий член раз за разом погружается в девичье лоно, и кажется, ловил от этого дополнительное удовольствие. Да, самодовольства в нем было много. Как я и ожидал, девушка убежала первой, стыдливо оглаживая смятые юбки, и лепеча себе под нос что-то, то свадьбе, то о монастыре. Я надеялся, что она произнесет имя своего любовника, но она отвернулась, так и не дав прочитать его. Дождавшись, пока она скроется из виду, а юноша, начнет подниматься, чтобы натянуть рубаху, я неслышно метнулся вперед, и накинул на его шею тетиву лука, пережимая артерию. Парень захрипел, впился в свое горло, царапая его острыми ногтями, пытаясь подцепить удавку или ударить меня локтем, но я держал крепко, и несколько мгновений спустя, он ослаб, упал на землю, закатив глаза, протяжно, с трудом и хрипом, еле дыша, а я, взвалив его на плечо, как достойную добычу, отволок в свой дом. (...) Помню, я не знал, что с ним делать. Крепко связав, и заткнув ему рот, я мог молча, часами любоваться его телом, ласкать его, наслаждаться ощущениями гладкой кожи под пальцами, обводил подушечками его идеальные глаза, губы, линию скул и шеи, вдыхал запах его тела, после совокупления, грязных от земли и влажного дерева волос, я любовался им, как любуются чистым совершенством картины или статуи, жалея лишь о том, что не могу услышать его голос, а потом, насытившись визуально, снова и снова насиловал его тело, пока моя сперма, яркими кляксами выделяющаяся на его смуглых ягодицах не смешалась с горячей кровью, резанувшей по ноздрям не хуже опиума. Потом уже, я специально рвал изнутри его тело, чтобы вновь почувствовать этот дивный аромат. Я будто обезумел, забыв, что передо мной человек, переворачивая его как игрушку, не заботясь ни когда он начинал задыхаться, ни когда его руки побелели от веревок. Боги, как же я желал слышать его крики! Это было сущим мучением, видеть, как он кричит, сквозь изжеванную во рту тряпку, как проклинает, стонет и плачет, и пребывать при этом в полнейшей тишине. Я не давал ему ни воды, ни еды, не давал двигаться, и лишь на четвертый день почувствовал, что он больше не сопротивляется, и никак не реагирует на мои движения, а его тело расслабленно настолько, насколько могло бы быть раскрыто у мертвеца. Юноша был еще жив, но уже на пороге. И тогда я решился. Развязав его, и подняв на руки, я бережно отнес его в подвал, подвешивая к потолку на руки, которые проткнул посередине острыми крючьями. Невдалеке, также подвешенный к потолку, в позе зародыша, в гное, плавал мальчишка, о котором я давно забыл. Мне было не до него, я должен был успеть, пока мой идеальный сосуд не сдох у меня на руках, тем самым полностью бы испортив весь ритуал. Не мешка больше, я достал нож, осторожно взрезая ладонь по запястью и по краям пальцев. Боли я не чувствовал, но все же, испытал пару неприятных мгновений, когда подцепив краешек лезвием, как перчатку, содрал с руки кожу. На пол, обильно потекла кровь семь лет назад заимствованного тела и моя истинная сущность в виде белесой субстанции. Уронив кожу руки на пол, я сделал быстрый разрез на груди висящего передо мной парня, с безвольно повисшей головой, и со всей силы вогнал в нее кулак, проламывая реберные кости, успев сжать его сердце, за мгновение до того, как оно остановилось. Закрыв глаза, я видел, как жижа наполняет сначала сердце, заставляя его снова биться, а потом и все тело. Нет, он не мог так легко и быстро умереть, и моя белая кровь потекла по его венам, выгоняя его собственную, хлынувшую из глаз, носа, рта, ануса и уретры. Я почувствовал, как вздрогнув, что-то светлое и сильное в его груди взвыло под моей хваткой, а потом его душа растворилось в теле, запечатывая его от смерти, подарив тем самым юноше еще год жизни. Я медленно вытащил руку и открыл глаза. Накачав его под завязку так, что гной сочился из его пор, делая восхитительную кожу грязной на вид, и застывая сначала тонкой пленкой, потом все наращивая и наращивая толщину. Я знал, что скоро он обрастет коконом, и будет вариться, восстанавливая и перестраивая его тело изнутри, чтобы год спустя я мог войти в него. Но сначала его еще нужно было почистить, и, пока оболочка не стала слишком плотной, я вновь взялся за нож, одним движением вспарывая его брюхо, от дыры в груди, до лобка. Не церемонясь, влез туда руками и выгреб потроха, вместе с ошметками мяса и костей, выкидывая их прямо на земляной пол, оставив только сердце на обвивающих его тонких, но плотных белых нитях, питающих эту пустую шкуру. Изнутри он уже становился белым, гной закупоривал все выходы из тела, так, что вместо глаз были два огромных бело-желтых твердых нароста. Развернув руку, я собрал ее щепотью, и рванул вверх, прорываясь сквозь глотку, прямо в мозг, обхватывая и впиваясь когтями в его губчатую, скользкую поверхность, выдавливая из него жидкость, и подцепив когтем, вытащил тем же путем наружу, небрежно кидая на под, как сдутый пузырь. Мозговая жидкость, стекающая по оболочке изнутри, смешалась с моим гноем, но я уже не смотрел на это, аккуратно соединяя края его кожи на груди и животе, которые через секунду скреплял гной, сочившийся из пор. Руки машинально проделали всю работу, ритуал, совершаемый не раз и не два, и потом безвольными плетями повисли по бокам. Я медленно ополз прямо в кучу из его требухи, наблюдая невидящим взглядом, как прекрасное тело белеет слой за слоем. Скоро он будет таким и внутри и снаружи. Не помню, сколько я там просидел. Но у меня оставался еще год, чтобы осознать, что за инстинкт берет надо мной верх, даже, когда я влюблен, и кем я стал, после столетий такой жизни. (…)