Омут

Как стук колес вычерчивает ритм, Как сердца стук подобен четкой дроби Ночных копыт... Извечный алгоритм, Воздвигнутый над чередой надгробий. Живых существ, украсивших мой путь,- Мужчин и женщин, лошадей и кошек, Собак и птиц... Их хочется вернуть, Но тени так бесследно тают в прошлом.

(1377 год) Где-то всегда идет война. О ней не принято говорить в приличном обществе, пока она не коснется своим пропахшим порохом рукавом этого самого общества, и не попросит выйти для досмотра грубым пропитым голосом, по-хамски сплевывая на мраморный пол. Тогда все напротив, начинают только и рассуждать, что о жестокости врагов, глупости правителей и отваге солдат. Пустой, отвлеченный треп, чтобы успокоить собственную совесть, куда-то в самую глубь сердца вгоняющую мысль "А что ты сделал для того, чтобы все это предотвратить?" Или еще хлеще: "Почему ты ничего не сделал?". Герхарда же мучила вовсе не совесть, а здравый смысл, вполне резонным вопросом "Почему ты так тянул?" Не объяснять же самому себе, что еще полгода назад решил покончить со всем этим, а под конец просто струсил? Шел плотный, мощный ливень, прибивающий к сырой расхлябанной земле рваные ошметки тумана. Река, шумная и бурная, с ревом ударяясь о камни неслась дальше и дальше, оставляя на заилистых берегах спутанные ветви и вырванную с корнями речную осоку, создавая отчетливое ощущение, что по берегам поселилось несметное количество птиц, за ночь свивших себе тысячи гнезд у самой воды. Герхард стоял на коленях на краю берега, то и дело поскальзываясь на осклизлой земле, норовившей предательски скинуть его тело туда, в глубокие, холодные воды. Держась за тонкие и скользкие веточки плакучей ивы, растущей на берегу, он тянулся белой и трясущейся, покрытой пигментными пятнами старческой рукой к ее корням, наполовину выдернутых их земли. Тянулся к посиневшему и раздутому трупу ребенка, тело которого, река, поиграв, вышвырнула прочь в переплетение корневищ, чтобы они неласково, но крепко обняли его, удерживая на месте, а сама помчалась прочь. Ребенок смотрел равнодушно и пусто выеденными рыбами глазницами, и попыток протянуть руку навстречу не делал. Физически Герхарду было сто четырнадцать, и он чувствовал, что умирает. Он закашлялся, едва не задохнувшись, когда изнутри глотку что-то забило, и едва не рухнув в реку, согнулся напополам, широко раззевая беззубый рот, и проталкивая пальцы в темную смрадную пасть, вцепляясь в это нечто отросшими когтями, и вырвав, казалось, вместе с гортанью, зло швырнул в реку. По его подбородку стек бурный, но краткий поток гноя, болезненно царапнуло горло какой-то костью, и он вновь закашлялся - влажно и надрывно, сгорбившись и утыкаясь лицом в прибрежную, редкую траву. Что это было? Почка, селезенка? Аппендицит? Бьется ли еще сердце, или уже разложилось под напором его яда? Он прижал руку к груди, но ничего не почувствовал. Немного отдышавшись, старик вновь поднялся, неотрывно и жадно глядя на тело. Да, испорченное и поеденное раками, а внутри наверняка уже поселились речные мелкие рыбешки, но оно молодо, и оно, это тело - его последний шанс выжить. Прожив тысячи и тысячи лет Герхарду все еще было страшно умирать. Он отчаянно застонал, сгребая пальцами землю. Не достать. Не достать, а тело того и гляди унесет своенравная Сомма. Несколько дней назад здесь прошла битва, и тела еще не успели убрать. Герхард в одеянии монаха долго ходил между телами, надеясь найти если не ребенка, то хотя бы подростка, но все было тщетно. Взрослые мужчины, старики, даже женщины в цветах обоих армий смешались с грязью, воняющие и гниющие под проливным дождем, словно навозные кучи, вывезенные из конюшен знатного господина на соседнее поле, да там и брошенные. И когда он уже отчаялся - подарок судьбы. Щедрый, и так насмешливо недоступный. Истекали последние часы. Он чувствовал, скоро его кости станут настолько мягкими, что он не сможет ходить, не то, чтобы совершить краткий ритуал. Даже если у него будет всего несколько дней - это то, что нужно, чтобы добраться до поселения, до людей, еще не сбежавших ближе к столице, и подыскать там новое тело. Вот он город - внизу, всего пара дней пути, но не успеть, не дойти на складывающихся в мешок из кожи, требухи ног, как будто вместо кислорода, Герхард дышал кислотой. Выхода не было. Держась за ветви, старик с трудом поднялся на ноги и сделав несколько шагов от берега, разбежавшись прыгнул прямо в гущу корней, как можно ближе к желанному телу. Влажные, но острые корневища охотно и легко вспороли насквозь прогнившую плоть, так же легко, как входит нож охотника в тушу оленя. Старик захрипел, судорожно ощупывая грудь, сначала свою, убеждаясь, что все в порядке, а потом мальчика, раздирая на его груди зеленоватую от водорослей ткань полусгнившей рубашки, впиваясь в мертвую белоснежную кожу крепкими когтями, жалея, что не может прогрызть себе пусть внутрь его тела, уже не заботясь о его сохранности. Корни, прошившие его тело, казалось, забирают последние часы его жизни, минута за минутой, еще и еще, безостановочно утекая, как и сама жизнь. Герхард вновь закашлялся, и наконец, нащупал то, что искал - осклизлый, остро и отвратительно пахнущий кусок гнилой плоти - сердце, нетерпеливо вырывая его из груди мальчишки и швыряя на корм рыбам. Скорее, скорее. Мгновение спустя, он одним движением руки пронзил собственную грудь, прорываясь сквозь кожу, как сквозь истонченный, проеденный жуками-могильщиками пергамент, и сжал свое сердце, влажное, горячее, и совершенно черное. На мгновение стало страшно. Он никогда раньше не вселялся в мертвецов. Что, если он уже не встанет? Что, если не сработает? Но старик откинул эти мысли. Выбора нет. Должен. Он хотел жить. Герхард рванул рукой, и прежде чем, его сознание успело угаснуть, вложил свое сердце в грудь мальчишки. Несколько дней шел дождь. Тело старика очень быстро разложилось, по частям уносимое бурными водами реки, которая медленно обсасывала его с сучьев, как жаренное мясо с кости. Последней вырвало из проема груди, оставив в нем пальцы, мягкий, как желе, кусок плоти, лишь отдаленно напоминающий человеческую кисть. Страшная рана на груди мальчика затянулась белой полосой гноя, медленно покрываясь твердой выпуклой коростой. То же самое произошло с его глазами - выеденные пустые проемы постепенно наполнились желтовато-белесым плотным гноем, словно у него была глаукома на обоих глазах. Мгновение спустя, он без первого вдоха, моргнул, неуверенно всматриваясь вновь обретенными глазами, в пасмурное небо, и словно впервые, поднял негнущуюся руку. После чего кое-как выпутавшись из ветвей, откинулся на спину. Река послушно понесла его вниз по течению, прямо к виднеющемуся на горизонте городу, от которого поднимался густой, темно- серый дым.