Омут

(2456 год. Частная подводная линия «Альтер» по маршруту Атлантис – Йорк.) Он двигался совершенно бесшумно, но я все равно, каким-то шестым чувством ощущал, как вода, словно девственница, с тяжелыми волнами-вздохами и усиливающимся подводным давлением, сопротивляется, раздвигая свои воды и впуская рассекающий ее напополам, в едком экстазе, поезд. Легкий джаз наполняет шикарное купе в светлых тонах, доносясь отовсюду сразу. Технологии, мать их.. Впрочем, это давно уже не джаз, а дикая и нелепая смесь оного с иными направлениями, старыми и новыми. Настоящей, чистой музыки не осталось, как не осталось и настоящих чистых людей. Белая дверь беззвучно отъехала в сторону и в купе ступила миловидная представительница этого нового племени – метиска, дикое смешение кровей. Скоро оно снова перестанет быть запретным словом, пока лет через пятьдесят какой-нибудь повернутый опять не спохватится и не начнет борьбу за чистые расы. Сколько их таких уже было… За эти годы я успел возненавидеть и белый цвет и цвет ее кожи и даже океана за толщей стекла. Медсестра вытащила у меня из вены иглу капельницы и вставила новую, брезгливо выкинув старую, сочащуюся гноем в утилизатор, и бросила на меня укоризненный взгляд, словно призывая прекратить мучить весь персонал и наконец сдохнуть. Я разительно отличался от нее – маленькой и очень щуплой, смуглой, с большими, чуть раскосыми темными глазами, я, казался, пожалуй, Грюнделем: пергаментно-белый, большой, с крупными, резкими и неправильными чертами лица, ставшим клювом в старости, носом, тонкими, впавшими, покрытыми морщинками губами, как и на всем теле. Поразительно старый, в контраст ей – с нежной блестящей кожей, не раз побывавшей в центре омоложения. Она неловко поправила на мне одеяло, задев при этом локтем и вышла, вновь оставляя меня наедине со своими мыслями и однообразным водным пейзажем за окном. Не стоило ее винить – вряд ли она даже подозревала, что я в полном сознании и понимаю происходящее. Вот уже около пятнадцати лет я не говорил, девять – не вставал, шесть – не двигался. Путешествие по морскому дну давно вышло из моды у людей, желающих парить над поверхностью Земли, и я беспрепятственно и бессмысленно колесил по земным океанам. Таким был мой приказ, много лет назад. Не подниматься наверх, до самой моей смерти. Я слишком поздно понял, что не могу умереть. *** (483 г. Африка, нахождение неизвестно.) Вокруг меня собралось все племя. Они нашли меня в лесу, некоторое время опасаясь подойти ближе, считая лесным духом, старцем, чья длинная борода вросла в землю, а он этого даже не заметил. Заплывший гноем, как жиром, я впал в подобие оцепенения, как впадают в него насекомые в голодные годы. На их несчастье они нашли меня. Мне сколотили полутрон-полугробницу, поместив ее в подземный грот, и каждый день юный послушник приносил мне дары, а послушница возилась с бородой. Почему-то ее они считали священнее, чем весь я. Тогда я тоже принял это решение – больше никогда не обменивать свою жизнь на чужую. Напрасная забота о бессловесном скоте сказал бы Сингх, если бы был еще жив. Он до конца дней завидовал моему проклятию. На второй месяц моего пребывания там в мой «храм» пробралась горстка мальчиков, о чем-то шепотом споря за резким поворотом на дороге к выходу, пока наконец один, робко и несмело приблизившись не коснулся моего сочащегося гноем острого когтя. Неверяще поднял руку к лицу, и пронзительно заверешал, увидев, что она проткнута насквозь, а в ране торчит страшный, заскорузлый обломок. Я так и не пошевелился. Никто в племени не узнал, что гной попавший тогда в его рану, заставил мальчика каждую ночь безмолвно и покорно приходить ко мне, припадая своими сочными мясистыми губами к моим – высохшим и старым, и долгими поцелуями испивать гной у меня изо рта, пока наконец моя сущность полностью не перешла в него. Позже он пропал, окопавшись в лесу, рядом с тем местом, где нашли и меня, но спрятавшись гораздо лучше, как бабочка окружив себя коконом белой густой гнили, и погрузившись в глубокий сон. А спустя год, старик на пьедестале рассыпался в труху, а я – новый я – стряхнув с себя остатки гнилой кожуры, облепляющей мое юное тело, продолжил свой путь. Я слишком поздно понял, что слишком хочу жить. *** Дикий зверь выбирается на охоту, пока спит охотник. Я неслышно ступаю босыми ногами по белому, обжигающему снегу. Я чувствую холод, но он не причиняет вреда моему телу, словно вылепленном из снега, пальцам. Я в одной рубашке. Я обновленный, и снова иду посмотреть на него – за год он не слишком изменился, разве что псов во дворе стало больше, а забор – выше. Я, играясь, иду по его следу, ступая там, где ступал он, запутывая ловчих собак, заставляя их то в растерянности кружить на одном месте, то закрывать лапами нос, подвывая от ужаса. Я отлипаю от дерева, оставляя на нем белый след, но это не снег, а куски моей кожи. С каждым шагом, что приближает меня к нему, я рассыпаюсь, оставляя позади себя части тела, частицу за частицей, палец за пальцем, ноги, таз, по позвонку на метр оставляя свой хребет, волочащиеся вслед за мной и ним почерневшие от заразы кишки, которые почти сразу заметает непослушный снег.. Когда я хватаю его за лодыжку, я уже оставил в полуметре от себя свое черное сердце, растапливающее снег вокруг себя еще большей стужей, чем разлито в окружающем нас пространстве. Он оборачивается и брезгливо дергает ногой, скидывая мою руку, но я вцепился намертво. Он кричит что-то, но я как всегда не понимаю его. Тогда он приставляет дуло ружья к моему лбу и стреляет. Я чувствую боль в оставленном позади сердце и щекочущий то, что осталось от ноздрей, запах пороха. Вдалеке воют собаки. Умные твари. И я просыпаюсь. Все было иначе. Я сделал так, чтобы он охотился за мной, одного за другим похищая его детей, используя их тела как приманку для него. В насмешку потрошил собак, развешивая их кишки у него на окнах, словно гирлянды. Мне всегда казалось, и злило осознание, что это я бегу за ним, теряя себя часть за частью. Подсознание решило не обременять себя образностью, лишь немного украсив пейзаж. Хэппи энда не было. Я заразил всех женщин в его семье, стал всеми его сыновьями, подкидывая к его порогу труп за трупом использованные пустые тушки, бывшие детьми, а когда мне надоело, просто ушел. Спустя годы, случайно проходив мимо того места, я увидел заброшенный дом со скелетом висящим на поперечной балке в петле из каких-то старых тряпок. У него не хватало рук и ног – по всей видимости отгрызли собаки или сломало морозом. Я долго стоял, запечатлевая в памяти эту картину. Я уничтожил этот поганый род клятвопреступников. Слушая, как его кости слегка скрипят под болтающим его ветром, я испытывал легкое сожаления от того, что этот этап завершился, и горечь от своей победы Последний сын Ферта, который никогда не найдет покоя. Еще, и больше никогда в жизни, я так долго не смеялся над ведьмой. Я слишком поздно понял, что ее проклятие не снять местью, и в огонь моих земных мук подкинули несколько сухих поленьев.