Два слова о разуме

Эта история началась одним осенним вечером, сырым и промозглым даже для Олларии. Тогда, основательно промокнув под дождём, во время праздного шатания по городу, но не желая возвращаться на улицу Мимоз, захлебываясь негодованием на своего бесчеловечного и отвратительного эра, я почти простудился. Когда же я вернулся домой, уставший и мокрый, словно бездомная дворняга, а не герцог и наследник древнейшей фамилии, то к ещё большему своему раздражению обнаружил, что недостойного меня эра дома не было. «Кошкин Ворон где-то веселится и плевать хотел на своего оруженосца — так я тогда подумал, кидая в хозяйское кресло свой мокрый до последней нитки плащ и усаживаясь прямо на чёрную шкуру, ближе к камину. — И пусть только Суавес посмеет сунуться и прогнать меня из кабинета своего соберано! Не уйду! Пусть хоть режет!» Тогда я вспылил, и, едва сдерживая бегущую из носа недостойную герцога и Повелителя, влагу, решил согреться самым лучшим вином своего эра. А что? Должна же быть хоть какая-то моральная компенсация за столь скверное обращение. А то чуть что, так юноша — подайте, юноша — принесите, юноша — наполните бокал…, а как проявить хоть каплю сочувствия — я вас знать не знаю, Окделл! Мысль пригубить старого выдержанного кэналлийского, показалась мне отличной. Я, поднявшись, поискал вино там где обычно оно стояло ожидая своего часа, но бутылок с «Чёрной кровью» в кабинете не оказалось. Вернее, там не было никаких бутылок, вообще. И лишь на письменном столе, оглядевшись, я за приметил небольшую склянку. Хм… Подойдя и откупорив не плотно притертую к горлышку пробку, я осторожно понюхал. Содержимое пахло незнакомыми травами и чем-то, что напоминало снадобье от грудной хвори, которое готовила мне в детстве старая Нэн. А еще из склянки пахло спиртом… Я раздумывал недолго. Перспектива слечь утром с лихорадкой, меня больше не радовала, а дрожавшие от холода руки не удалось согреть и у огня. Это, конечно, было не вино, но все же лучше, чем вовсе ничего. «Скверно, юноша, — послышался насмешливый голос эра, прозвучавший в моей собственной голове, — у вас прирожденный талант находить проблемы там, где их нет и в помине». Вот ведь гад… Я раздраженно фыркнул, заглушая в себе это воронье карканье и резко, не колеблясь, одним махом выпил горькую, как полынь дрянь. — Разрубленный… — прохрипел я, с трудом переводя дыхание и мечтая запить чем-нибудь содержимое кошкиной склянки или, на худой конец, прополоскать рот, — что это было? «Об этом следовало думать до того, как проглотил, — с привычной издевкой снова раздался внутри меня голос ненавистного эра, я сморщился сильнее, а он продолжал, — вдруг это было средство для увеличения потенции? Или слабительное или… на минутку вообрази, что это могла быть отрава». — Заткнись! — в голос огрызнулся я, со страхом понимая, что эр, вещающий в моей голове прав — вдруг это был яд? Горько же… Прислушавшись к себе, я с ужасом обнаружил, что кроме холода и дрожи, внутри меня поднимается ещё и тошнота. Твари закатные! Да он убил меня! Меня затрясло, как при порядочной лихорадке, и я, опустившись на пол, ползком добрался до камина, к теплу, строго запретив себе звать на помощь Хуана. Если умру, пусть ему, проклятому Алве, будет хуже! Даже Оллар не сможет закрыть глаза на то, что Ворон сгубил второго подряд герцога Надора. Север всколыхнется и поднимет новое восстание — мой народ не простит кэналлийцу гибели последнего Окделла. Проклятый Алва в моей голове обидно рассмеялся и сказал, что я идиот. И надо признаться, сейчас я с ним полностью согласен. Ну, а тогда, я, содрогаясь от страха и холода, всхлипывая от нанесенной мне жизнью обиды, свернувшись калачиком, уснул прямо у камина, рискуя загореться самому и спалить при этом все воронье гнездо.