Два слова о разуме

На следующее утро, как и следовало ожидать, я проснулся с сильнейшим насморком и — вот это было неожиданно, если учесть каким образом я накануне уснул — в собственной кровати. И да, я был совершенно жив, несмотря на выпитое мною нечто. Итак, насморк… Вечерняя прогулка под дождём привела к весьма неприятным последствиям. Нос мой превратился в некое подобие городского фонтанчика, из которого текло не переставая, что, ни коим образом, не добавляло мне доблести, да и противно. Вот когда настало время пожалеть о собственной безрассудности и упертом желании промокнуть до нитки. И кому от этого слало лучше? Идиот! Хотелось так же разозлиться на Алву, за то, что привычно не спас и проигнорировал мою глупость, но мне, от чего-то подумалось, что кошкин эр, вовсе и не обязан был. Кажется, договором эр — оруженосец, не предусматривалось подтирание нерадивым юношам соплей. Подумав об этом, я удивился такой свежей мысли — прежде я всегда и во всех своих бедах винил Ворона, это казалось мне логичным и правильным, сейчас же, винить Алву в моей простуде показалась мне глупым ребячеством. Так странно… Впрочем, углубляться в эту странность мне было недосуг: во рту все пересохло, из носа текло и больше всего на свете сейчас мне хотелось выпить чего-нибудь горячего. Из носа текло немилосердно… Одевшись и с отвращением плеснув себе в лицо холодной воды, что привычно имелась утром в моей комнате, я выругался… Не холодная — ледяная! Тут же появилась еще одна неожиданная мысль: «Откуда в комнате каждое утро берётся вода?» И правда, откуда? По вечерам, ни воды в моей комнате, ни умывальных принадлежностей не наблюдалось, но утром, я всегда умывался у себя, потому что, кто-то заботился о том, чтобы в моей спальне был таз и кувшин с чистой водой. Раньше я на подобную ерунду внимания не обращал, однако сегодня, шипя и стирая с лица остатки холодного умывания душистым, мягким полотенцем, вдруг отчего-то задумался. Ответ пришёл неожиданно быстро — воду ранним утром приносит Хуан, лично, так как никто другой не осмелился бы входить в комнату спящего герцога без разрешения. Зябко передернув плечами, я вышел из комнаты. К чему все это? Да просто так. Тихонько удивляясь собственным мыслям и странности этого утра (не иначе, как дело в простуде) тому, что мой интерес вдруг распростёрся за пределы собственной персоны, я спустился в столовую, где, скорее всего, монсеньора уже не было. Ворон был ранней пташкой, а потому меня ожидал завтрак в одиночестве. И слава Создателю. Сейчас мне и так скверно, не хватало только насмешек по поводу некрепкого северного здоровья. Откуда я знал, что Алва будет насмешничать именно так? В тот момент, я понятия не имел откуда. Знал и все. И практически в этом не ошибся, просчитался я в другом — эр Рокэ все ещё завтракал, и когда я вошёл, он чинно допивал шадди.  — Доброе утро, юноша, — Алва смерил меня внимательным взглядом, — как я погляжу, прогулка под дождём не пошла вам на пользу. Мне казалось, что здоровье северян должно быть более твёрдо и незыблемо. Ага! Так я и знал! Вот ведь кошкин эр. Я стиснул зубы, мысленно посчитал до четырёх, потом ещё раз до четырёх и тихо произнёс: — Доброе утро, бодсеньор. Алва, не таясь, поморщился. В чем дело? Да неужели?! Я едва сдержал язвительную усмешку. Мой заложенный нос причинил Алве неудовольствие, оскорбив его слух. Да мы почти квиты, так ведь, бодсеньор? — Вот что, юноша, — Ворон вздохнул, — на время простуды, называйте меня эром. Боюсь, что ваше «бодсеньор» я не переживу.  — Слушаю эра, — прогнусавил я, усаживаясь на свое место и мечтая о глотке горячего шадди, запаха которого я, по известным причинам, сейчас не чувствовал. — Итак, — напомнил о себе эр, раньше, чем я успел наполнить свою чашку горячим питьем, — раз уж вы простудились, боюсь, мне придется ехать сегодня ко двору в одиночестве. Я вскинул на него глаза, но сожаления по поводу этого факта на лице Ворона не обнаружил. Оно и понятно… Алва допил свой шадди, промокнул губы накрахмаленной салфеткой и, прежде чем подняться, добавил: — Раз уж вы оказались в столь плачевном положении, отправляйтесь в библиотеку, и разыщите для меня все, что касается древней Гальтары. — Что именно? — я почти заинтересовался. Сидеть у камина в библиотеке, а не таскаться, с текущим и распухшим носом, за эром по городу, было для меня сейчас куда предпочтительнее. — Все, что сможете разыскать, — Алва поднялся из-за стола, — исторические очерки, легенды, предания, воспоминания… Меня интересует все, что связано с Гальтарским периодом и Золотой анаксией. Я кивнул и, надеясь, что эр, наконец, оставит меня в покое, склонился к желанной чашке. — И еще… Ну что еще?! Я сердито скосил на Ворона глаза. — Просветите меня, юноша, что вы изволили сделать с моим средством для замедления роста волос на лице? Вам, кажется, еще подобные снадобья пока без надобности. — Что простите? — внутри меня тревожно тренькнуло, а перед глазами всплыла проклятая вчерашняя склянка, содержимое которой я принял за средство от простуды. Он еще и рта не открыл, но я внутри себя уже знал, о чем речь. На зудящем языке загорчило. — Пузырек, что стоял на моем столе, — Алва тонко усмехнулся, вглядываясь в мое лицо, — он был полон чудесного состава, который мне, раз в полгода доставляют из Багряных земель. Удивительное средство, благодаря которому мне нет нужды скоблить подбородок каждый день. Его готовят на основе мориских трав и одного очень редкого яда, а потому обращаться с этим снадобьем нужно крайне осторожно. — Яда? — я в ужасе уставился на эра. — Да, водится на Багряноземельских границах, одна тварь — пятнистая мантрикора… совершенно убийственное существо. Так что вы с ним сделали, Ричард? — Я… я его… выпил, — прошептал я, почти безнадежно глядя на то, как Алва после этих слов меняется в лице. — Вы его что?! — Синие глаза эра увеличились почти в полтора раза. Кто бы мог подумать, что такое возможно? — Я его проглотил, — умирающим тоном прошептал я, побледневшему, сверх привычного, «бодсеньору», прислушиваясь к тому, что творилось у меня внутри, — я… решил, что это лекарство от простуды, он пах совсем как тот сироп, что готовила мне в Надоре кормилица, когда я простужался. — Тогда почему же вы до сих пор… — Ворон чуть закусил губу и, приблизившись ко мне, коснулся ладонью лба, а спустя секунду, вероятно, убедившись в том, что температура у меня выше, чем полагается выходцу, выдохнул почти удивленно, — …живы? Я лишь растерянно пожал плечами. Внутри было, сопливо, но не более. И в самом деле, чувствовал я себя довольно сносно, если не считать простуды, сейчас меня даже не тошнило, как вечером. Что бы там за дрянь я не выпил, она, похоже, не сильно навредила моему организму, во всяком случае, пока. Вот только мысли стали в голову приходить, какие-то непривычные, и рассудок постоянно цеплялся за разные мелочи, на которые я прежде не обращал ни малейшего внимания. Например, сейчас, глядя на Ворона, который все еще держал на моем лбу руку, я отчетливо увидел, как тот пытается скрыть от меня охватившую его тревогу. Забавный такой… Думает, если лицо спокойно, то совсем незаметно, что он нервничает? Кошки-с две! Возможно, раньше я не заметил бы, но сейчас, ясно видел, как бешено пульсирует у него на шее, маленькая голубая венка, через которую взволнованное сердце гонит кровь. Разве это не признак волнения? Он самый. И дышит Ворон чаще, чем всегда. И бледность эта… А пальцы, прижавшиеся к моей коже, сухие и теплые, едва ощутимо подрагивают. Погрузившись в столь занимательный анализ, я на время забыл о своих горестях. Яд… подумать только. Нужно будет в книгах поискать информацию об этих… как он сказал? Пятнистых мантрикорах? Кажется, так… Если, конечно успею дойти до библиотеки. Судя по тому, как разнервничался эр, я должен уже быть трупом. — Ричард… вы… — Я чувствую себя вполне живым, бодсеньор, — с долей раздражения отозвался я, отодвигаясь от его руки и, совершенно не к месту понимая, что шадди уже остыл, и теперь я не смогу получить от него то удовлетворение, на которое рассчитывал. — Это ненадолго. — Даже если и так, — я снова вцепился в свою чашку, — позвольте мне хотя бы выпить чашку шадди, перед смертью. — Кажется, у вас начинается лихорадка, — Алва встряхнул меня за плечи и поостывшее питье, почти все выплеснулось на белоснежную скатерть. Разрубленный змей! Да что же это такое?! — У меня нет лихорадки! У меня простуда, слегка осложненная насморком, бодсеньор, и все, что мне сейчас требуется — это покой и то питье, что вы изволили выплеснуть из моей чашки, — раздраженно и невероятно дерзко произнес я. И к моему удивлению, он на это ни коем образом не отреагировал, в смысле, на дерзость. — Я велю лекарю осмотреть вас. — Как угодно… — Ну скажите мне, — в голосе эра послышалось скрываемая тревога и нотки усталости, и мне подумалось, что эр спал ночью не больше двух-трех часов, а скорее и того меньше. Чуть обозначившиеся под глазами тени, вполне соответствовали моим соображениям. Кутил всю ночь с друзьями? Вряд ли, обычно друзья приезжают кутить на улицу Мимоз. Был с женщиной? Нет, не похоже, слишком безрадостный и утомленный сейчас у него был вид. Тут что-то другое. Возможно, какие-то сложности в гарнизонах, из-за чего Алве пришлось полночи провести в седле. Словно подтверждая мои мысли, Ворон на миг прижал к глазам руки, коротко вздохнул, собрался, и привычным язвительным тоном спросил: — Как можно, Окделл, пить первое, что попадается вам под руку? — Это вы мне скажите, — произнес я, с сожалением глядя на свою пустую чашку, наполнить которую больше было нечем, вот если только просить эра велеть принести еще шадди, или лучше отвар из северной брусники с добавлением клюквы… Вздохнул, представляя себе восхитительный кислый вкус напитка из клюквы и почти не задумываясь продолжил: — как можно было оставлять что-то столь опасное на самом видном месте, если в доме живет… кх… такой вот недоумок?