Сердце бабочки (Butterfly Heart)

Красный. Цвет слоновой кости. Пустой взгляд. Рыжие волосы, темные волосы. Ноги и руки пришпилены к стене, словно крылья бабочки к пробковой доске. Рот открыт в беззвучном крике. Кровь на его руках, в уголке рта, и тихо капает на пол. Гарри распахнул глаза, смотря в темноту и тяжело дыша. Какую-то секунду картинка все еще стояла у него перед глазами, словно освещенная вспышкой фотоаппарата. Он сел, отбрасывая в сторону скомканное одеяло. Простыни пропитались холодным потом. Он потер глаза. Визитка с контактной информацией Риддла и часами приема все еще была прикреплена к холодильнику. Гарри смотрел на нее, стоя на кухне и сжимая стакан воды в руке. Пол холодил ноги. Лучше бы руки дрожали. Но нет. Они были абсолютно спокойны. Он знал, что с ним что-то конкретно не так. В аврорате это называли «эмоциональной травмой», следствием всего того, с чем он столкнулся. Это было вполне обычным делом, «работа оставляет свой знак». Работа оставила свой знак, но не такой, как они думали. Все горели желанием заполучить его для дела Волдеморта, потому что он легко улавливал логическую взаимосвязь, понимал его, его мотивы и мысли. Если бы они только знали... Гарри отпил из стакана. Он это чувствовал. Всегда. Словно что-то было в железе крови, в пустоте глаз жертвы — что-то темное, тень, которая просачивалась в его кости и цепью оплетала кишки. Его сердце было распято вместе с телами на стене, словно пародия на музейную коллекцию. Ничего не менялось. Гарри знал, что Волдеморт любит коллекционировать вещи. Он хотел бы не знать. Он хотел бы не знать о том, что Волдеморт любит собирать трофеи. Гарри не знал, почему этот монстр делал это — без, казалось бы, какой-либо цели или причины. Не похоже, чтобы там был великий план — а если и был, то слишком сложный. Невидимый для него, как искаженный пейзаж за покрывшимся изморозью окном. Но он чувствовал. Он мог анализировать любое другое преступление, любое другое дело, выбиваясь из сил, чувствуя подступающую тошноту от того, насколько ужасными могли быть люди. Но на местах преступления Волдеморта он чувствовал одержимость, чудовищную почти-любовь — такую мимолетную, когда их жизни были в его власти, — прилив власти, красоту, которую можно было увидеть в смерти, и все это перемешивалось с абсолютным ужасом. Он не знал, почему чувствовал это. Говорили, что из-за первого инцидента, из-за связи через Avada Kedavra. Она была едва заметна, но стоило оказаться на местах преступления Волдеморта — в его мыслях и самых темных частях души, — как она захватывала с головой. Самые ужасные, чудовищные вещи были переплетены с чистым наслаждением, и это пугало его до чертиков. После, когда Гарри возвращался домой с мест преступления, под его кожей зудела жажда крови, мысли об убийствах просачивались в его сны. Он смотрел на прохожих и, помимо воли, задумывался. Из-за Волдеморта он чувствовал себя оскверненным. Словно был убийцей, словно мог бы стать убийцей… Что, быть может, строчки законов нужно было перечеркнуть алым, а затем — уничтожить совсем во имя высшей справедливости. Что еще хуже, он подозревал, что связь действовала в обе стороны, даже если этого нельзя было сказать точно. За эти годы убийства становились все изощренней, словно Волдеморт пытался его впечатлить. Показать, на что он способен. За все это время его репутация росла: мальчишка, Аврор, который может поймать Волдеморта, победить его, жертва, которая однажды сбежала. Мальчик-Который-Выжил. Он помотал головой, прочищая мысли, и с силой сжал стакан. Посмотрел на визитку, чернеющую на холодильнике. Гермиона говорила, что Гарри ломался. Что ему просто нужен кто-то, с кем можно поговорить обо всех увиденных ужасах, чтобы ему сказали, что чувствовать испуг, отвращение и вину — нормально. Но то, что происходило с ним, нормальным не было. Весь аврорат использовал его способность проникать в голову к Волдеморту. Но никто не понимал, что это не было похоже на перелистывание страниц книги, что это означало полное погружение в историю. Волдеморт был преступником. Он был преступником — и сказать об этом, описать и не сойти за сумасшедшего, было невозможно. Он не был сумасшедшим, он просто… Связь была неправильной. Слишком переплетенной с разумом психопата, которого заботили лишь собственные желания. Может, именно поэтому он вообще стал аврором: чтобы компенсировать эту жажду крови в мыслях, чувство вины от того, как учащался пульс, словно приветствуя, когда он заходил в преступную галерею Волдеморта. И Гарри хорошо справлялся со своей работой. Ему было необходимо работать, чтобы очередная жертва не приходила к нему во снах. Ему было необходимо остановить Волдеморта прежде, чем тот полностью захватит его разум и утащит в мир, где Гарри — тот, кого ищут авроры. Как долго можно смотреть в бездну? Особенно, если бездна так внимательно всматривается в тебя. И часто все возвращалось к одному и тому же, самому худшему. Его родителям. Рыжие волосы. Темные волосы. И ребенок в колыбели. Он спас их. Он убил их. Гарри ненавидел то, насколько все было запутано. Даже в мыслях это не имело смысла. Дамблдор когда-то сказал, что Гарри слишком сильно сопереживал Волдеморту, и, наверное, он был прав. Это была не жалость, просто все убийства как будто совершались им самим. И он даже не знал, кем был Волдеморт на самом деле. Ему не попадалось зеркало, в котором он мог увидеть себя, — увидеть Волдеморта, — и он всегда видел все с его точки зрения. Гарри осушил стакан и поставил его на ближайшую поверхность. Ни один целитель разума с этим не поможет. Он был схож с магически-маггловской психиатрической карьерой Тома Риддла. Он был беспрецедентным. Конечно, Риддл оказался интересным. Вчера на первом сеансе они просто говорили, ни о чем-то конкретном, просто так. Он не позволил себе расслабиться. В его голове было слишком много людей, чтобы хватило места кому-то еще, и он не был жесток настолько, чтобы позволить кому-то туда заползти. Его разум был не самым приятным местом. Там было что-то, что не под силу исправить психиатрам. Он не был сломан. С его разумом все было в порядке, никаких проблем, которые нужно было решить, ну или их было не больше, чем у обычных людей. Просто каждый раз, оказываясь на месте преступления Волдеморта, он мысленно убивал кого-то всеми возможными способами, которые медленно разлагали его сердце. Словно пистолет без предохранителя. Его душа была связана с массовым психопатом-убийцей. Недавнее преступление Волдеморта стало последней каплей. Ровесник Гарри, темноволосый, явная замена реальной цели — его замена, — с вырезанным сердцем. На его месте была приколота все еще живая бабочка, как всегда еще живая, но уже неспособная взлететь. Нет, с его разумом нельзя было иметь дело, потому что там в самом деле было что-то темное, что-то, что он никогда бы не хотел встретить снова. Он решительно сжег визитку.

***

«Раздражение» было слишком слабым словом, чтобы описать состояние Тома Риддла. Прошла неделя, — целая гребанная неделя, — и Гарри Поттер все еще не показался в его офисе. Он мрачно воткнул нож в этюдник, протыкая тщательно выведенные черты на страницах. Мальчишка был обязан вернуться. Он же все сделал правильно. Что он упустил? Нужно дать больше времени? Надавить? Он нахмурился. Том чувствовал эмоции мальчишки после того дня — понадобилось не так много времени, чтобы понять, чьи это чувства, потому что они не могли принадлежать ему. Даже если казалось, что так и было. Раньше единственным счастьем, моментом величайшей власти и восторга, для него были те минуты, когда он держал в своих руках хрупкую жизнь, понимая, что, несмотря ни на какие мольбы, он её заберет. Маги должны были быть богами — и когда-то, в подростковые годы, он хотел управлять ими как Темный Лорд. Хотел сделать их лучше и подчинить магглов. Но со временем он понял, что эта власть была иллюзорной. Власть — это бессмертие и контроль, а маги не были богами. Они ничем не отличались от магглов. У них была магия, да, и это ставило их на ступень выше, но их мысли и страхи… Ничем не отличались. Они были слабыми. Том мог читать мысли людей; не буквально, до того, как он освоил искусство легилименции, но ему всегда слишком легко давались манипуляции и понимание чужих характеров. Это было полезно и позволяло ему по своему желанию менять паутину мира и, хотя когда-то он хотел этим помочь магам… Они не заслужили его помощи. Они были не достойны его помощи. Иронично, что Том тогда избрал для себя такой путь. Психиатр. Человек, помогающий другим. Существовало мнение, что люди становятся целителями разума, чтобы диагностировать и излечить собственные заболевания, но Том был совершенен и выше любого из них. Если бы кто-нибудь прочитал его мысли, то назвал бы его монстром и уродом. Может быть, это было правдой, но он был высшим существом, и их ничтожные мечты и мысли и сравниться не могли с его талантом и интересами. Он исправлял их, играл с их разумом, заставлял сталкиваться со страхами — и все ради собственного восторга и чувства власти. Может, Том пытался понять их, их глупость, их банальные эмоции. Он ведь не мог чувствовать ничего подобного до того, как появился этот мальчишка. Может, ему было нужно прикрытие для убийства, и может он иногда находил драгоценности. Его работа восхищала, потому что он работал со сломанными разумами, интересными разумами, разумами, полностью зависящими от его помощи — и одно это приносило наслаждение. А они считали, что он был добр. Он был Лордом Теней. Он управлял темнейшими аспектами их мира и управлял ими тихо, возвышаясь над простыми смертными, словно кукловод. Его игрушки, его марионетки, вроде Люциуса Малфоя, улыбались и говорили, выполняя его волю. Люциус мог бы столкнуться с трудностями в терапии, если бы выборы не прошли гладко. Поттер все еще не вернулся. Он узнал, кто Том на самом деле? Как-то понял? Нет, вряд ли. Нет, невозможно, тогда тут уже были бы авроры. На самом деле, когда эта связь душ, его бессмертие, впервые появилась на свет, он весьма скептически отнесся к тому, что в голове будут эмоции мальчишки. Пока не понял, что его собственные чувства тоже затрагивают Гарри, и это стало завораживающим. Мальчишка был таким хорошим, настроенным против него, и, все равно, таким восприимчивым к его эмоциям. Том никогда не дарил ему что-то плохое. Он не дарил ему злость или боль — по крайней мере, не напрямую, не считая убийства его родителей и крестного, когда тот слишком близко подобрался к его трофею, но… Нет. Он делился с Гарри самыми счастливыми моментами своей жизни, переплетенными с убийством и жесткостью в самых запутанных, греховных сочетаниях. Ему нравился прилив власти от ощущения чужой жизни в его руках. Тома захватывало знание, что кто-то разделяет его любовь к убийству и понимает его,  пусть и не по своей воле. Но мальчишка не вернулся. Если он не вернется, это не будет и вполовину так весело. Если он не сможет забраться в его голову и направить, исправить, сломать и создать его. Он сжал зубы. Почему он не пришел? Да, ему не нравились психиатры, люди в его… О. Ему не нравилось, когда кто-то забирался к нему в голову. Он ведь сам так сказал? Что это было чем-то распространенным, и это было правдой. Но ситуация Гарри не была распространенной. Его собственная тень обитала в его голове и это было прекрасно. Он точно знал, что нужно сде… Кто-то постучал?

***

Гарри не мог поверить, что вернулся. Он поклялся этого не делать, он не понимал, что притащило его обратно. Ладно, понимал. Но он утешал себя тем, что Риддл был выдающимся психиатром, и он пришел сюда не ради себя. Обычный профессиональный интерес, ничего более. Риддл занимался и криминологией. В аврорате все согласились, что Риддл будет полезен в их деле. Дверь в кабинет открылась, и мужчина несколько секунд смотрел на него прежде, чем улыбнуться.

***

— Гарри. Прошу, проходи. Чем обязан? Неужели он вспомнил, что у них должны быть ежедневные сеансы? Он сдержал этот комментарий вместе с сопровождающей его порцией яда, и спокойно прошел к своему столу, убирая этюдник в ящик и закрывая его выверенным движением палочки. Гарри следил за ним с настороженностью и любопытством. — Какой диагноз ты бы поставил Волдеморту? Это был интересный поворот. Он жестом предложил Поттеру снова сесть на диван, придвигая свой стул. В конце концов, он работал не бесплатно…