Сердце бабочки (Butterfly Heart)

Даже после того, как он прервал связь, Гарри чувствовал головокружение и то, как остатки уверенности и удовольствия все еще словно цеплялись за его разум. Всего четыре смерти, три — от его руки, и восемь человек будут спасены. Больше половины! Он был обязан согласиться. В ушах все еще стоял издевательский вопрос Волдеморта о том, понравилось ли ему убивать, к горлу подкатывала желчь… Пусть и навязанные эмоции кружились в голове. Восхищение Волдеморта от убийства всегда было самым ярким отличием от его собственной тошноты, но эти моменты были самыми счастливыми в его жизни, в которой было слишком много ударов. Он потер глаза, тяжело дыша. Отвратительный выбор — попытаться спасти всех, забив на сделку, без гарантий успеха, с кровавой расправой, если провалится, или согласиться и спасти восьмерых, но решить, кто умрет. Он, кажется, знал, кого, по идее Волдеморта, должен выбрать, кто, по мнению того, стал бы своеобразным подарком на Рождество, в каком-то смысле даже подношением. Шансом отомстить, насильно покончить с годами синяков и фингалов, которые, казалось, до сих пор остались на нем. Он мог отплатить Дурслям за все годы страданий. В представлении Волдеморта, тетя Мардж была разорвана дикими псами — и, конечно, серийному убийце не под силу это устроить? Видимо, элегантность для другого было в том, чтобы воплотить это все, невзирая на лучшую охрану Министерства. Его мозг разрывался, больше всего хотелось свернуться клубком. Лучше бы кто-нибудь другой решил за него, лучше бы он просто отдал кому-то контроль, за который так цеплялся, потому что тогда его вины станет не намного, но меньше. Почему Волдеморт был его ответственностью? Потому что ему не повезло пережить встречу с ним? Ему никогда не хотелось быть героем. Только Том сдерживал его от того, чтобы рухнуть под весом Волдеморта, и после всего случившегося… Он никак не мог отогнать мысль, насколько хрупким это все было. Как легко было все сломать и забрать. Волдеморт уже убил Сириуса, и явно показал, что любой близкий ему человек в опасности. Ему не нужно было убивать Рона или Гермиону, потому что Гарри и так понимал, какой угрозой было его присутствие. Но одному было так сложно. Иногда, как с согласием, которое он дал Тому, ему казалось, что не обязательно сражаться с монстрами в одиночку, но сейчас он словно тонул в бескрайних водах, и чужие руки утягивали его на дно. Том пытался понять, может, даже больше остальных, но Гарри мутило от мысли, что лучше всех его все равно понимает Волдеморт. Он знал, на что давить, за какие ниточки тянуть. Они были связаны. Больше, чем можно было представить, учитывая парселтанг. Нужно было лишь понять, кто был наследником Слизерина. Может, спросить Тома, тот со своей работой знал все чертовы грязные тайны, но ему помешает ответить врачебная тайна, да и он все еще был подозреваемым. Том и Снейп оба были слизеринцами. Стоило ли пускаться в это расследование в надежде, что он сможет поймать ублюдка прежде, чем кто-нибудь умрет? Вместо этого кошмарного, ужасного выбора. Но день шел к концу, и скоро Чжоу умрет, и чем дольше он будет ждать, тем меньше людей спасет. Волдеморт чертовски прямо сказал, что эта сделка действует лишь сегодня; он создавал давление, под которым Гарри чувствовал себя так, словно мельчайший толчок заставит его разбиться. Нужно было это предугадать. Он знал, что Волдеморт хотел от него. Он так вымотался, его мутило. Гарри не спал уже больше семидесяти двух часов, не желая сталкиваться с пугающими переменами снов, которые не помогали отдохнуть. Он сглотнул, вздрогнул. Можно попытаться обойти сделку. Сымитировать смерти. Спасти всех. Переместить их. Но если что-то пойдет не так… Мерлин, если что-то пойдет не так, он убьет их всех. Гарри сжал кулаки. Молясь, чтобы те затряслись. Даже сейчас его руки отказывались дрожать, хотя он как будто чувствовал, что его всего трясет. Все думали, что он знает, что делает, что победит, что всегда сможет сражаться, потому что это его работа. Может, если бы его руки задрожали, они бы увидели, что он ни на что из этого не способен, и ему не было бы так стыдно за мысли об очень ранней отставке. Его дыхание сбилось паникой. Он зажмурился. Представил, что это война. Сделал выбор.

***

Стук в дверь в три часа ночи был почти ожидаем. Гарри стоял в отблесках фонаря, мертвенно-бледный, едва держащийся на ногах. На руках и щеке была кровь. Прекрасное зрелище. Том моргнул, на секунду зачарованный беспомощным взглядом Гарри, прежде чем прийти в себя и дернуть его за руку, в дом, захлопывая дверь. Он пытался казаться спокойным. — Расскажи, что случилось, — приказал он. Гарри помотал головой, подавившись всхлипом, глаза невидяще распахнуты. Он чувствовал его эмоции — ужас, ненависть к себе, растерянность, триумф, уверенность, и то, как все это рассыпалось осколками. Столько всего, что можно было потеряться. В первый раз они поменялись местами. Он был на месте преступления, которое оставил Гарри, а не наоборот. Гарри спотыкался на ровном месте, не видя ничего вокруг и стараясь держать руки подальше от себя. Интересно, как именно он это сделал? Столько крови на нем и одежде… Не то, чтобы Том был против. Он утянул его в ванную, помог избавиться от пропитанной кровью рубашки, потянулся к ремню. Гарри не протестовал, его взгляд все еще был отстраненным, разум — где-то еще. Лишь когда он остался, дрожа, в боксерах, то пришел в себя, моргая, словно приходя в себя после сна. После кошмара. Их взгляды встретились, прежде чем Гарри отвернулся. — Душ, — указал Том. — Я оставлю чистую одежду за дверью. Потом поговорим. — Не хочу говорить. Не сейчас. Я… Я хочу… Мне нужно… — Гарри не закончил, сглотнул. — Ты сказал, что поможешь! Ты обещал! Ты!.. — Ш-ш-ш, — он протянул руку, крепко сжимая руки Гарри, когда тот начал задыхаться, не в силах ни вдохнуть, ни выдавить хотя бы слово. — Я помогу. Помогу. Скажи, что случилось, и я все исправлю. — Я думал, ты ничего не исправляешь, а просто помогаешь другим исправить себя? — пробормотал Гарри. Он мягко улыбнулся, коснулся его щеки, заставляя встретить свой взгляд. Почти сломленный. Не хватало лишь толчка, он мог протянуть руку, сжать обнаженный сейчас стержень — сжать и провернуть. Он не обратил на это внимания, осторожно гладя кожу Гарри. — Я помогаю друзьям. Душ. Или мне помочь тебе смыть кровь с рук? Я не буду запирать дверь. В этот раз, Гарри не вырвало. Он уже перешел эту черту, то и дело выпадая из реальности. С точки зрения психиатра, его нельзя было оставлять одного. Он был слишком непредсказуем. Осталось решить, хочет ли он вытолкнуть его за грань реальности, за которую он цеплялся, или опустить его на землю, чтобы встретился с последствиями. Он почувствовал сумасшедшую волну власти, и что-то в глазах Гарри сверкнуло. Гарри будет счастливей, если сойдет с ума. Мальчик несколько долгих секунд смотрел на него, словно забыв отвернуться, нахмурился, прежде чем поникнуть и повернуться к душу.

***

Гарри не смог. Он… Не трех, нет. Может, он был слабаком, трусом, не способным убить ради спасения жизней. Из него вышел бы ужасный солдат, но именно этого от него ждали. Кровь дяди смывалась в сток в сияюще-белом душе Тома. Он был слишком запачкан для этого дома, с двумя убийствами за душой, но больше идти было некуда. Он не хотел видеть отвращение и ужас на лице Рона или Гермионы. Не хотел взваливать на их плечи бремя пришедшего в дом серийного убийцы. Это отличалось от убийства подражателя, потому что сейчас он сам выбрал жертву, осторожно снял всю охрану с камеры, и… Грудь сдавило, живот сжало спазмом, но ему было нечем блевать. Его ноги были готовы подкоситься в любой момент. Даже с обжигающе горячей водой, от которой краснела кожа, он все еще не чувствовал себя чистым. Он стоял, пока вода не стала ледяной, даже не замечая разницы. Нужно было собраться, но даже если он и мог сохранять спокойствие убивая, работая, когда все заканчивалось и ему приходилось сталкиваться с последствиями, все становилось намного сложнее. Он не хотел собираться, если это значило посмотреть в зеркало с осознанием, что он даже не узнает свое отражение. Стук в дверь прозвучал словно вдалеке. — Гарри, ты там уже полчаса. Подай признаки жизни, или я зайду. Гарри молча смотрел на дверь, не в силах выдавить и слова. Если он откроет рот, то начнет кричать, и вряд ли остановится. Он уже был мечтой психиатра с тем, какие эксперименты можно было проводить над его запутавшимся разумом. Если он начнет кричать, они его изолируют. Может, они и так это сделают. Он вытащил оттуда Дадли и тетю Мардж. Соврал, сымитировал — если Волдеморт узнает, то все они трупы, и во всем будет виноват он, потому что не смог завершить начатое. Он… Он просто посмотрел на Дадли, и его кузен выглядел так, как будто понял. Смотрел на него, на его окровавленные руки. Он просто не смог. Это не остановит Авроров от того, чтобы упечь его в Азкабан. Он был виновен. Ему не просто казалось, что он это сделал, а он и вправду это сделал. — Я в порядке, — на выдохе. Том вряд ли услышал. Он выбрался из душа, обернув вокруг себя полотенце, и дверь открылась. — Я в порядке. — повторил он, уже громче. — Я в порядке. В порядке. — Хорошо. Понял. — Я в порядке, — снова сказал он. Под взглядом Тома Гарри захотелось поморщиться, сжать зубы, чтобы не выпустить наружу очередную бесполезную ложь. Когда он оделся, Том отвел его вниз, в гостиную, явно предположив, что вряд ли Гарри заснет. Чудовищно напоминало последний визит. Будет ли еще один? Он поклялся себе, что нет, еще в прошлый раз, но теперь не знал. Он сглотнул, облизнул губы, бесполезно пытаясь вернуть себе контроль. — Я их спас. Важно лишь это, правда? Он ненавидел жалкую нотку отчаяния в своем голосе. — Ты говорил, что свяжешься с Волдемортом, — напомнил Том. Гарри зажмурился, дрожаще вздохнул. Слишком. Это было слишком, все — слишком. — Я чувствую, что превращаюсь в него. Медленно. Что он отрывает части меня, пока не останется ничего, и мне не за что цепляться, потому что я цепляюсь за то, что он в первую очередь использует против меня, я не… Том смотрел на него, наверное, ожидая, что Гарри озвучит свои мысли, но он не мог. Не мог понять, когда это случилось, пусть и впервые осознал после смерти Петуньи. Тогда, он подумал, что это была его сила, оружие, то, что можно использовать… Он больше не был собой. Хуже, он знал, что Волдеморт не дал ему ничего нового, просто взял в заложники все то хорошее, что было в Гарри, и превратил это во что-то темное. Его желание помогать и спасать привело к разрушению и убийству. Его дружба стала указанием цели. Все хорошее в нем было украдено и испорчено. — Как будто… что-то не так… во мне, — выдавил он. — Он выбрал меня, потому что я изначально был таким плохим? Я… Просто лучше не становится. Что бы ты мне не давал, что бы не делал, это не работает! Все просто… Просто хуже. Я становлюсь похожим на него. Связь крепчает. На последнем месте преступления я даже не мог отличить его от себя! Его единственным спасением было то, что все почти закончилось. Нужно было просто отследить род Слизерина. Может, в следующие двенадцать дней у него будет какая-то передышка. Может, каким-то чудом, аппетиты Волдеморта утихнут. Сириус однажды сказал ему, что внутри каждого есть свет и тьма, что если с ним происходит что-то плохое, то это не делает плохим его. Как же ему не хватало крестного. Боль с годами утихла, но сейчас вернулась с новой силой. Он с ненавистью посмотрел на Тома. — И что, так и будешь сидеть и молча слушать, как всегда? — выплюнул он. — Нет, — тихо сказал Том. — Не буду. У меня есть план для нашего сеанса. Упражнение… Если это можно так назвать. Просто сейчас не подходящее время. — Покажи, — приказал Гарри. Он привык рассчитывать лишь на себя, а не на кого-то еще. Он думал обо всем лишь основываясь на собственной способности делать, что верно, на нескольких моральных принципах, и на воле к выживанию. Может, в этом-то и была проблема. Может, Том пытался все это время помочь ему, но гордость и все инстинкты просто кричали, что это не вариант. Он не хотел лишиться своей независимости, и мысль довериться кому-то, позволить позаботиться о нем, казалась не слишком хорошей. Он заботился о себе сам. Но если Волдеморт нацелился на его опоры… Бабочки были нацелены на его эмоции, на его сердце, которое извращали обещанием счастья, если только он поддастся, обещанием перемен и какой-то цели. Двенадцать дней Рождества и Крауч были направлены на его мораль, на его «желание быть героем», как называла это Гермиона. Необходимость быть хорошим, чтобы не стать Волдемортом. У него не было выбора, кроме как вцепиться в Тома, во что-то, что не было им самим. Он хотел рассчитывать на себя, но проблема была в его собственной голове! Всегда была. Он отстранено следил за Томом, за тем, как тот ходил по гостиной, к шкафу, смотрел, как тот вытащил что-то и повернулся. У Гарри во рту появился сухой вкус рвоты, глаза удивленно расширились. Веревка. Что за?..