Город детей

Жизнь так коротка - эта фраза всегда казалась ей такой банальной. Но сейчас она завидует тем далеким светлым дням, когда можно было просыпаться поутру и, лениво потягиваясь, размышлять над этой неуместной, исполненной философии, мыслью. Смешно. Бояться конца, бояться гипотетических последних дней, когда и намека на них нет? Хотела бы она вернуть те дни. Хотела бы стоять в их с братом тесной квартирке и спорить о том, что лучше приготовить на завтрак - яичницу или омлет - пока за спиной свистит чайник. Только квартирки их уже давно нет - лежит в руинах в другой части города. А частенько за спиной свистит вовсе не чайник, а накрывающие город снаряды или дроны. Жизнь действительно коротка. Но настоящее понимание эти слова обретают только сейчас, когда она смотрит на брата, на его бледное усталое лицо, на то, как он старается стоять к ней спиной, чтобы скрыть тяжелое дыхание. Вернулся с опозданием, но живой. Пока живой. Инахо болен, и у них нет медикаментов, чтобы ему помочь. Ему бы отлеживаться, тянуть время - в надежде на то, что их перестанут ловить, как свиней на убой, что весь остальной мир проснется и признает их - гражданских - права. Хотя бы право на жизнь, право начать с чистого листа. Но нет - каждый раз, как ночь укрывает город, Инахо упрямо поднимается с раскладушки и уходит в неизвестность. Чтобы вернуться с добычей, которая, может быть, поможет им протянуть еще день. Она любит брата, и она восхищается ним. Он младше ее на несколько лет, но он куда легче воспринимает войну - как данность, как неизбежное зло, которое нужно пережить, которое можно пережить, а если нет - то, что ж, они не первые, и они же не последние, кому суждено через это пройти. История циклична - его слова. Инахо умен, логичен, рационален, последователен. Черт подери, он знает - знает и не надеется - что им подарят шанс, свободу, новую жизнь. Просто потому что они никому не нужны, только друг другу. Он борется не за их будущее, а за настоящее, за то, чтобы улыбнуться друг другу поутру еще хотя бы день. От этого горько, но это тоже - жизнь, а она давно устала плакать. Что может мышь, загнанная в ловушку, но пока еще отказывающаяся жрать яд? Правильно, ждать. - Ты знаешь правила, - говорит она нехотя, а у самой грудь заходится невидимой болью. - Твой гость - твоя забота. Инахо умный мальчик; он понимает без слов. Их убежище совсем небольшое; рассчитано лишь на несколько деток, и столько же взрослых. Обычный подвал, спрятанный в руинах некогда высотного здания. Укромное место - до поры до времени, конечно. Когда-нибудь военным надоест играть с ними в кошки-мышки, и они пришлют в город настоящую зачистку. Страшно подумать, что станет с детьми, хотя, наверно, уснуть и быть разобранным на органы не так ужасно, как то, что может произойти с ней - совсем еще молодой девушкой. Она отступает вбок, позволяя брату сгрузить гостя на раскладушку. В полумраке подвала ее взгляд цепляется за острый кадык, когда голова мальчишки запрокидывается, пока Инахо аккуратно опускает его на собственное спальное место. И, почему-то, глядя на гостя - обессиленного, явно избитого, грязного - она отчетливо понимает. Это начало конца. Это странное ощущение приходит из ниоткуда, когда Инахо приглаживает его растрепанные светлые волосы, чтобы проверить ссадину между ними. Такой знакомый, простой, осторожный - деловой даже - жест, но он полон скрытой заботы, ответственности, настолько полон человечности и «я не оставлю тебя», «я не потеряю себя», что у нее пересыхает горло. Если у Инахо и есть слабость - то это его доброта. Она воспитывала его добрым после того, как их родителей не стало волей случая. Сейчас она гордится этим и ненавидит себя за это. Новый человек в укрытии - еще один голодный рот, новая опасность быть раскрытыми, неодобрение со стороны других. Впрочем, вряд ли с Инахо будут спорить - поворчат и все - ведь пока что он один из главных добытчиков. Пока он их всех кормит - все хорошо. Новенького зовут Слейн. Она узнает это на следующий день, когда он приходит в себя и жадно пьет воду из пластиковой бутылки, сминая ее израненными пальцами. Он совершенно изможден, но то, как он держит эту пустеющую на глазах бутылку, то, как дрожат его тонкие пальцы - почему-то цепляет взгляд. Сердце пропускает удар, когда она замечает - Инахо тоже смотрит. И это впервые, когда он смотрит так. Она его сестра; она знает наизусть всю его мимику, все его жесты, которые чужим людям не разглядеть никогда. Во взгляде Инахо интерес. И не тот, который продиктован выживанием или желанием завести нового друга. Надо признать, Слейн красив, несмотря на все его раны, синяки и ссадины. Особенно когда он отрывается от опустевшей бутылки и улыбается им обоим так искренне, словно никогда не видел доброты. Эта искренность, приправленная усталостью, цепляет. И то, как он поджимает пальцы на ступнях, радуясь, что еще жив, что способен чувствовать боль в ногах - это отчасти так по-детски, так открыто. Редко такое увидишь на войне. Люди чаще закрываются, покрываясь коркой недоверия, или звереют, желая мести или куда более банального - выжить. Но Слейн весь соткан из какой-то прошибающей самообладание искренности - он испачкан, но не запятнан войной. Он сбивает ее с толку улыбками - сквозь слезы - когда рассказывает свою историю. Как он потерял единственного дорогого ему человека - отца, что у него остался лишь медальон в память о нем, и что он не отдал его мародерам даже под страхом смерти. Он позволил снять с себя обувь, забрать все припасы, избить себя до полусмерти, но медальон не отдал. Ей кажется это глупым; она видит, что Инахо - тоже, но он непривычно молчит. Молчит, обезоруженный извиняющейся улыбкой. И что-то в Инахо неуловимо меняется; вот так просто, за один разговор, за одну обычную рассказанную историю. Словно из острых осколков мира вокруг ее брат вдруг ухватывает нужный, который позволяет понять что-то важное, о чем не говорят на словах. Ей хочется схватить Инахо за плечо, выдернуть его с табурета и оттащить прочь. Иррациональный страх, иррациональный порыв. Конечно, она сидит и не шевелится. Ничего не происходит. Она видит, что Слейн - хороший мальчишка. Он благодарен за помощь и готов уйти, если они этого потребуют; а если позволят остаться, то будет делать все, что ему скажут. Он хочет отплатить им добром, и он не безрукий. Она убеждается в этом уже на следующий день, когда он, еще не полностью выздоровев, берется помогать ей с делами. Заботиться о детях - дело нелегкое, тем более в тех условиях, в которых они живут. У них так мало воды, так мало еды, так много грязных вещей и почти нет света; у них даже нет игрушек, чтобы занять детей, тоскующих по потерянным родителям. Весь их механизм скрипит натужно, едва налаженный, но каким-то образом Слейн вписывается в него моментально, как будто он - шестеренка, которой так отчаянно не хватало, и эта шестеренка не боится ни тяжелой работы, ни возни с детьми. Она давит в себе непонятный порыв прогнать его, принимает его радушно, знакомит с остальными, дает ему работу, делит с ним еду. Она позволяет ему забрать часть времени, которую она обычно проводит с Инахо, и наблюдает за ними издалека. За тем, как они сидят рядом, хмурятся, живо обсуждают что-то, вырисовывают линии на смятой карте города. Слейн приходит в себя быстро, и потом они начинают уходить в вылазки вместе с Инахо. Она тревожится, негодует, кусает изнутри щеки, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость и не обидеть брата. Один раз не выдерживает и собирается с ними. Все ее страхи оказываются напрасны. Трудолюбивый, добрый, искренний мальчик Слейн под покровом ночи, в окружении смерти и войны, вдруг превращается в солдата. Он прикрывает Инахо спину; он не гнушается схватить ее за волосы, чтобы резко толкнуть в укрытие, когда патруль чуть не настигает их из-за угла. Он выполняет короткие команды Инахо, словно понимает его замысел с полуслова, и внезапно на шахматном поле бесполезной фигурой становится именно она. - Не знаю, зачем тебе это нужно было… - позже говорит Инахо, но она треплет его по волосам и горько улыбается, не дав договорить. - Я знаю. Я больше не буду мешать вам. Только берегите друг друга и возвращайтесь ко мне. Инахо кивает, чуть склонив голову, принимая ласку, и она, ощущая, как сердце ухает в бездонную пропасть, отпускает его. Чувство потери растет. Может быть, матери чувствуют себя так, отпуская детей во взрослую жизнь? Она не знает. Но Инахо отдаляется от нее. Теперь он предпочитает проводить отдых, сидя рядом со Слейном, опираясь на его плечо и обсуждая будущие вылазки. Слейн то улыбается, то фыркает, то ругается с ним и молчит, то говорит до потери пульса. На губах Инахо почти всегда прячется улыбка; иногда ей кажется, что он специально провоцирует Слейна на эмоции, чтобы понаблюдать за ним. Часто перед началом вылазки, когда Инахо еще спит, она замечает, как Слейн садится рядом с ним на раскладушку и осторожно растирает ему спину, Иногда они встречаются взглядами, и ей кажется, что в эти мгновения в полумраке подвала и у нее и у Слейна - одинаковое выражение лица. Инахо не становится лучше, он все больше кашляет кровью и все чаще поддается лихорадке; они оба прекрасно знают, какой конец его ждет. И она, зарывая тоску вглубь сердца, с комом в горле, уступает свое место, прячется в тени стены. Она не будет эгоисткой; любовь - это всегда дар свыше, и кто она такая, чтобы мешать? И она не мешает им - быть вместе, улыбаться, жить, красть у неумолимого времени крупицы счастья - пока однажды Слейн не возвращается один. Он бледен как труп, у него дрожат руки, он не может связать слов. Она хватает его за грудки, швыряет к стене, кричит на него до хрипоты - так, что проснувшиеся дети в страхе зарываются с головой под одеяла, но Слейн только потерянно смотрит в ответ, и она сползает на колени, а изо рта вырывается звук, похожий на вой раненого зверя. - Он сказал, что вернется. Он обещал! - в конце концов, шепчет Слейн. Она приходит в себя в его руках, пытается глотать воздух, учится дышать заново, прижимается щекой к его груди. Слейн весь сам дрожит, но держит ее, держит в себе слезы из последних сил. Гнев уступает место усталости. Он - просто мальчишка; она - просто девчонка, старше его всего на несколько лет. Они - заперты в городе, из которого нет выхода, и всех их рано или поздно ждет смерть. Она медленно выпутывается из объятия, садится на колени, кладет ладони на лицо Слейна и притягивает его к себе, прижимается губами к его лбу. Он задыхается, закрывает глаза, вжимается в нее и плачет - робко, осторожно, будто бесконечно одинокий звереныш, но горько и отчаянно. Это просто война, повторяет она себе, здесь нет виноватых. Она помогает Слейну снять грязные вещи, промывает его ссадины, смотрит на пустоту в его глазах. И ей жаль его. Так или иначе, она провела рядом с Инахо всю свою осознанную жизнь, а у него было лишь несколько недель. О случившемся они говорят лишь раз и больше не обсуждают обещание Инахо. Они оба знают, что из плена не возвращаются. Слейн уходит на вылазки один, а она продолжает вязнуть в рутине дел, пытается ни о чем не думать. Наверно, решает она, так проще - когда не видишь тела. По утрам Слейн приходит с добычей, садится на раскладушку Инахо и так и сидит недвижно, пока его не сморит сон. Она аккуратно укрывает его одеялом и гладит по плечу. Инахо возвращается на четвертый день, когда она уже готова окончательно сдаться. Он слаб и кашляет почти без перерыва; его трясет от температуры, но он цел. Она сдавливает его в объятиях, опережает Слейна, потому что понимает, что, стоит ей раскрыть руки, Слейн не вернет ей брата еще долго. Она оставляет их одних, чтобы принести Инахо воды. Руки дрожат, но она вынимает из куртки последний блистер жаропонижающего, который берегла как сокровище, и отдает его Инахо. В какой-то момент Инахо просит Слейна оставить их наедине. Слейн целует его в висок и отходит, а она удивленно садится напротив брата. Он долго молчит, смотрит в пол, сцепив ладони, будто впервые в жизни не может на что-то решиться. Тогда она берет его за горячую ладонь, прижимает ее к своей груди, ищет его взгляд. - Юки, из плена меня отпустили по двум причинам, - наконец, говорит Инахо. - Первая - местным взводом командует Марито Коичиро. Он был твоим сокурсником, пока не уехал из страны незадолго до начала войны. Ты помнишь его? Она вздрагивает, вспоминая улыбку вечно веселого Марито. Она училась с ним на первом курсе, и он казался хорошим парнем, мечтал пойти служить в армию, радовался, что у него есть друг, готовый ему подсобить. Если по-честному, он нравился ей, как мужчина, но слишком уж любил шумные компании и выпить, поэтому они общались по-дружески. Как-то раз Инахо встретил ее после университета; они хотели сходить вместе в кафе, и Марито увязался за ними. Втроем они сидели в кафе, смеялись, обсуждали учебу, Инахо умничал и целенаправленно бесил Марито; Марито забавно велся, называл Инахо «младшим» и пытался учить его жизни. Жутко, но теперь тот самый Марито - вечно небритый с похмелья парнишка - сидит по другую сторону баррикад и решает, кому жить, а кому умереть. - Помню. Он... может помочь? - спрашивает она с вялой надеждой, потому что давно не верит в сказки. - Он меня вспомнил. Можно сказать, пожалел, - Инахо устало встряхивает головой. - Но отпустил не по этой причине. Юки, их командование требует провести полную зачистку до зимы. Это конец. Дрожь ледяной волной захватывает позвоночник, и она до боли сжимает ладонь Инахо. - Вот как… - шепчут губы, пока осознание грядущей смерти страхом расползается по венам. Она не знает, что делать, куда бежать, как спасать детей, как дышать дальше. И, словно чуя ее отчаянье, Инахо придвигается ближе, прижимается на секунду лбом к ее виску, опускает голову на ее плечо. Зубы стучат. Она должна - должна - сейчас поддерживать брата, но вместо этого он держит ее. - Юки, - говорит Инахо хрипло. - У меня есть план. Шанс маленький, но он может сработать. Однако, этот план - это выход не для меня. Он для тебя и детей. - Инахо! - Нет, слушай. Ты знаешь, - настаивает он, сжимая ее плечо второй рукой. - Ты знаешь - я не жилец; мне осталось недолго. - Но…! - слезы снова рвутся наружу непреодолимой волной, но Инахо упрямо тыкается макушкой в ее плечо, словно извиняясь. - Я до одури люблю тебя, Юки. Я хочу, чтобы ты жила. Хочу, чтобы ты выбралась с этой войны, нашла свое счастье и научила своих детей жить так, чтобы в этом мире больше не было войн. Это глупое желание, и, наверно, даже спустя десять поколений на этой планете ничего не изменится, но если мы не будем пробовать, то не будет и результата, - Инахо с трудом набирает воздуха в легкие и заканчивает. - Юки, Слейн уйдет раньше меня. Мы умрем вместе. Этого достаточно. План ужасающе прост и безжалостен. У Инахо есть дрон с камерой, ноутбук и, следовательно, возможность записать видео. У него, конечно, нет связи, но Марито согласен подыграть - отправить видео в мировой доступ на один из крупнейших сайтов. Ведь мир не знает, какой ужас творится в городе, в их целой стране - как жестоко убивают детей, что уж говорить о взрослых. О том, что будет снято на видео, она понимает без слов. Чтобы была реакция, каждый зритель должен задыхаться от слез. И только одно эти слезы может вызвать - смерть. Яркая, жестокая, неумолимая и несправедливая. Кто-то должен стать жертвой. В эту ночь ни Инахо, ни Слейн не уходят за добычей, но они петляют в лабиринте подвала в поисках уединения, и она, коря себя, украдкой следует за ними. Ее брат еще не умер, но ей уже не хватает его, и потому она идет за ним, чтобы увидеть, убедиться своими глазами, что хотя бы в эту ночь - он счастлив. Его счастье состоит из укромного угла в полу-обвалившемся подвале, наспех расстеленного покрывала и неумелых поцелуев, которые двое мальчишек с такой горячностью дарят друг другу. Она не остается надолго, уходит, когда видит, как Инахо запрокидывает голову, когда Слейн прижимается жадными губами к его шее, и на его лице рождается теплая улыбка. Ей становится стыдно. Эти недолгие мгновения - все, что есть у ее брата, все, что есть у Слейна, готового умереть, чтобы жил кто-то другой. Она возвращается на свою раскладушку и проводит ночь, глядя в потолок остекленевшим взглядом. Ей хочется, чтобы утро никогда не наступало. Но оно наступает - Инахо и Слейн возвращаются, держась за руки, и это последний раз, когда она видит их вместе. Слейн обращается к людям сам. Он говорит тихо, но убежденно. Он ищет людей, которые пойдут на смерть, и в его глазах такая решимость, что он их находит. Может быть, люди просто устают ждать смерти, а, может, люди не хотят умереть без смысла - и поэтому идут за ним умирать. Взрослые и подростки, они молча поднимаются со своих мест и встают за его спиной. Не все, но многие. Кто-то в исступлении кричит, что они все сошли с ума. Она, обнимая крох, думает, что, наверно, так и есть. Инахо проверяет дрон, его камеру. Ему тяжело двигаться, но он молча выполняет свою работу. С рассветом он выводит дрон на улицу, а Слейн - выводит на улицу людей. Она не идет за ними, остается вместе с Инахо, детьми и оставшимися людьми в подвале, наблюдает за происходящим на экране ноутбука. На мгновение ее взгляд скользит ниже - в одной руке Инахо до побелевших костяшек сжимает медальон Слейна. Она стискивает зубы так, что они скрипят. Слейн идет впереди толпы - рассветное солнце золотит его волосы, разглаживает тени от мятых полос на его красной футболке и штанах. Все происходит быстро. Патруль выезжает на джипах из-за поворота; солдаты вскидывают оружие. Слейн спокойно идет вперед, поднимает руки, показывая, что у него нет оружия, улыбается; кто-то из товарищей за его спиной пугается, пробует убежать. А дальше - не следует ни устного предупреждения, ни предупредительных выстрелов. Пуля прилетает Слейну в грудь, потом в плечо; он молча падает на колени. Последняя пуля раскрашивает алым его лоб, добавляя краски в обыденную картину войны. Минуту спустя все заканчивается - Слейн лежит впереди толпы мертвецов, среди которой большинство - подростки. Инахо молча заканчивает запись, сохраняет файл, замирает, складывает руки на коленях, скребет ногтями по медальону и прячет лицо в растрепанных волосах. Его плечи дрожат. Она обнимает его из-за спины и долго плачет в его волосах. Следующие дни проходят в каком-то мареве. Инахо доводит видео до ума - практически не спит, монтируя его, замедляя или обрезая моменты, меняя фокусировку, добавляя субтитры. С каждым днем ему все хуже и, наконец, он копирует окончательный файл на флешку и отдает ее ей, рассказывает, как добраться до Марито. А потом ложится на раскладушку и больше не двигается, поддаваясь лихорадке. Она замечает, что блистер пуст. Еще сутки она сидит рядом с Инахо. В его сжатой ладони - медальон. Он задыхается, кашляет. Она мочит тряпку в холодной воде и кладет ему на лоб. Детки собираются вокруг нее, спрашивают, что с ее братом. Она улыбается сквозь слезы, обнимает их, отвечает, что все будет хорошо. На исходе суток, Инахо чуть шевелится и смотрит куда-то сквозь нее. - Юки, смотри, чайка, - хрипит он, глядя мутными глазами в потрескавшийся потолок за ее спиной. - Летит навстречу. Красивая. Как он. Красивая? Красивая? Это первый раз в жизни, когда Инахо использует это слово. И это последний раз в жизни, когда он что-то говорит. Из ослабевших пальцев выпадает медальон, звякает о пол. С дрожащими губами она подходит к Инахо вплотную, наклоняется, прижимаясь ухом к его щеке, пока она еще теплая. Не дышит. Всё. Не плачь. Не плачь, говорит она себе, ты знала, ты знала, что так будет. Потом, потом. Она гладит растрепанные волосы Инахо, запрещает себе думать, что больше никогда не увидит его. Жизнь такая короткая, и правда. Что бы дальше ни было, они обязательно встретятся снова - там, за чертой. А сейчас у нее еще есть дела. Она покидает подвал, следуя руководству Инахо, встречается с Марито и передает ему флешку. Во мраке разрушенного переулка он разглядывает ее с какой-то странной жалостью и велит вернуться через два дня. Она проводит это время с детьми, молясь, чтобы хоть какая-то помощь пришла. Чтобы зверства прекратились, чтобы было позволено вывезти хотя бы детей. У них заканчивается вода, и некоторые детки больны; а скоро в городе будет чистка. Время будто давит на нее со всех сторон, сжимает ее в кулек жалких костей и плоти. Она хочет свернуться калачиком на полу и выть от безысходности, от боли, от одиночества. Два дня спустя Марито - под видом пленной, с которой он собирается поиграться - проводит ее в свою командирскую нору. Это просторное помещение в укромном подвале; вдоль стены стоят бутыли с чистой водой; на книжных полках лежат запылившиеся книги; на дубовом столе размещен ноутбук и незнакомая ей техника. Сам Марито садится в удобное кожаное кресло и смотрит на нее. - Когда будет помощь? - спрашивает она. - Помощь? - усмехается он криво. - Серьезно? Да не будет ее, очнись. - Ты… - выдыхает она, беспомощно падает на ослабевшие колени. - Ты не… - Юки, о, стой, нет, ты думаешь, мир не увидел? Ха-ха, - смешок Марито какой-то вялый, будто его самого заебала жизнь и тот ад, что творится вокруг. - Да слил я ваше видео в сеть. Дать почитать комментарии? Лидируют «что за слезливая постановка, ни в жизни не поверю, что детей могут так расстрелять» и «опять пропаганда, дизлайк», а, ну и пару ругательств от взволнованных родителей, что «это несомненно жестокое видео могут увидеть их дети». Сказать тебе, что будет дальше? Она смотрит на него трезвеющими глазами, скребя пальцами по своим потертым джинсам. - Этот профиль просто вынесут через пару дней, заклеймив его как распространяющий лживую и жестокую информацию. И все забудут. Вернутся в свои постельки и будут спать спокойно, забывая поблагодарить Бога, что родились в другой стране. Не веришь? Подождем? За что тогда, шепчут ее губы, за что умер ее брат и Слейн? Ради чего они отказались провести еще несколько дней вместе, украсть это время у злой судьбы, ради чего? Марито затягивается сигаретой. - Ради Бога, Юки, ты думала, будет иначе? Случится чудо? Чудес не бывает. Чудеса - это то, что мы делаем сами; и иногда они невозможны. Сколько тебе лет, в конце концов? Дура, - он выдыхает дым, делает паузу, передергивает плечами. - Но я вывезу тебя отсюда. Тебя и еще пару детей, кого смогу, всех не обещаю. Знаешь почему? Голова кружится. Она смотрит на Марито из последних сил. - Потому что твой брат и этот пацан на видео были умными малыми. Думаешь, они надеялись этой выходкой город спасти? Ха, вовсе нет. Если ты хотела чуда, то вот оно, - Марито резко поворачивает ноутбук, где на экране раскрываются следом друг за другом листы с непонятными цифрами и адресами сайтов. Она не понимает ровным счетом ничего, пока он, глядя на ее растерянное лицо, не поясняет, - Это сделал твой брат, хакнув для меня достаточно денег и создав достаточно шумихи, чтобы вовремя тебя вывезти. Это, пожалуй, единственное окно, которое реально использовать сейчас. Так что тащи сюда своих голодных замухрышек, пока я не передумал. Используй этот гребаный шанс и вгрызайся в него зубами, этой твой единственный шанс на жизнь. Вали из этого чертового города. По щекам текут слезы, а перед глазами картинка - как во мраке подвала Слейн утыкается макушкой в подбородок Инахо и дрожит, а Инахо держит его - крепко, так крепко, как никогда не держал в объятиях ее. «Думаешь, сработает? Думаешь, это будет не зря?» шепчет Слейн, цепляясь скрюченными пальцами в его мятую на спине рубашку. «Деньги всегда работают, разве нет?» отвечает Инахо, закрывая глаза и зарываясь щекой в его волосы. «Если это спасет хоть одну жизнь - или несколько - я готов», твердит Слейн, накрывает его губы пальцами, «И, нет, ни слова больше, я никуда без тебя не хочу». Она не понимала. Видит Бог, она не понимала. Тогда. Она не видела целой картины. Она просто хотела помочь брату не умереть без смысла; болезнь ведь все равно забрала бы его. А он… он хотел спасти ее? Он и Слейн… они спасали ее и детей? Она закрывает рот трясущейся ладонью, а из горла рвется крик. - Как мне это все осточертело! - плюется Марито, отводит взгляд. - Какого хрена я забыл на этой войне? Проклятый город детей.