vulnera sanentur

      Персиваль Грейвс сосредоточенно сжимал и разжимал пальцы на правой руке, которой больше всего досталось в бою. Рука не слушалась и раздражала своей бесполезностью, и он переложил палочку в левую.       — Вы знаете, Персиваль, что мы не можем допустить вас к исполнению обязанностей ещё некоторое время, пока не будут выяснены все обстоятельства… дела, — тон президента Пиквери был как всегда строг, но в нем проскакивали сочувственные нотки, отчего Грейвсу стало не по себе, — Министерство всегда нуждается в таких людях как вы, Грейвс. Но стоит повременить. Мы вернули вам палочку, но помните, что вы обязались сделать.       Грейвс нахмурился и кивнул, попрощался с президентом и вышел из кабинета. Собственные подопечные смотрели на него со своих мест, сворачивая головы, пока он шёл по коридору, а особо беспардонные перешептывались, закрывая рот рукой, будто это могло скрыть действия. Не дождавшись медленного лифта, Грейвс быстрым шагом спустился по лестнице, чувствуя необходимость выбраться из давящих стен.       Вечерний Нью-Йорк словно трескался от зимнего холода, засасывая жителей в собственные дома. Улицы были пусты, за исключением снующих машин, попрошаек и невезучих туристов. Персиваль поднял воротник пальто и, взглянув на часы, трансгрессировал домой.       Все было как обычно, за исключением пыли, напоминающей о причине её появления и длительного присутствия. Тот же трехэтажный дом, те же тёмные стены, среднее количество мебели, не позволяющее ни осудить в безвкусице, ни в расточительстве фамильного богатства. В одном из углов первого этажа — пианино его отца, к которому он испытывал определённую привязанность, не занимаясь музыкой самостоятельно, но и не продавая его. В окнах отражались фонари и сигнальные маяки с побережья, обрисовывая первый этаж словно в свечном освещении.       В ноги ткнулся чёрный нос, и Персиваль опустился на одно колено, чтобы поздороваться с псом, потрепав того по чёрному лоснящемуся загривку.       — Здравствуй, приятель.       Айзек молча облизал его ладонь и отошёл подальше: он был магическим существом, поэтому не старался слишком сильно проявлять привязанность к своему Человеку, довольно прохладно держа дистанцию, но периодически срываясь. Впрочем, госпожа президент как-то сказала, что в этом они с Грейвсом похожи. Персиваль безрадостно усмехнулся и прошёл внутрь.       Несколько последних дней складывались в какую-то ускоренную назойливую хронологию, давившую ему на виски. Освобождение из заточения, дни в больнице, которые он выдержал, еле контролируя свой гнев при виде размеренной жизни, текущей в том месте. Ему хотелось встать на ноги, опрокинуть в себя джин, и с тройной силой исполнять свой долг. Три дня, что он провёл в больнице, показались ему вечностью, наполненной страхом и унижением. Он абсолютно убедился в том, что почвы под ногами при возвращении не существовало даже больше, чем при заточении у Гриндевальда. Страх пронзал его всякий раз, когда он закрывал глаза и понимал, что больше ни к чему не годен. Никто не восстановит его в должности, никто не сможет проявить былое доверие к тому, кто так сильно подвёл чуть ли не все американское магическое сообщество. Персиваль Грейвс не был тем, кто корил бы себя за что-то в течение жизни, неустанно возвращаясь к этому вновь и вновь. Но он был одним из тех, кто определённо долго имел определенную цель в жизни, реализовавшуюся, и будучи уничтоженной, разгоравшуюся в душе огромным нарывом.       Он принял душ, сменил одежду, потому что это хоть как-то напомнило ему о былой строгости собственных порядков, и лёг на кровать, уставившись в высокий бежевый потолок. Рядом бесшумно материализовался Айзек, чувствовавший всю тревогу и отчаяние, исходившее от Человека. Он тронул своим носом его кисть и Человек, тяжело вздохнув, откликнулся взаимным прикосновением.       Гладя Айзека по морде, Персиваль вновь проматывал всю цепочку последних недель, мечтая если не исчезнуть со света вовсе, то хотя бы проснуться животным, свободным и тихим, где-нибудь очень далеко от Нью-Йорка. Он не заметил, как забылся тревожным сном.