Когда умрёт Смерть

Больно — это когда Страшно хочется жить…

Рассвет занимался медленно и лениво, поджигая края облаков золотом. Липкий туман окутывал надгробия и плавал вокруг, облизывая сапоги. Почему ему дали постепенно превратиться в монстра, а затем… Он поёжился. В целуемую бледным солнцем падаль. Яростно нажав ступнёй, он вогнал лопату в влажную почву. Лезвие упёрлось в камень; нагнувшись, Леви отбросил его прочь. Вот так. Героев, настоящих героев, хоронят даже без гроба, без последней привилегии, которую могут предложить покойнику. Когда могила была готова, Леви взял Эрвина за грудки и, напрягшись, потащил тело к яме. Толкнув труп, он окинул его взглядом и взял в руки лопату. Земля сыпалась поверх форменной куртки, белых брюк и лица. Леви зажмурился и продолжил скидывать рыхлую почву. На это было невыносимо смотреть, на то, как собственными руками закапываешь то, что когда-то было частью тебя, было жизнью, прошлым и, наверное, будущим. Последняя порция земли приобрела своё место, и Леви стал утаптывать почву, в которой вязли сапоги. Вскоре на это место лягут цветы и трава, а пока это просто безликая и безымянная могила солдата. Осознание того, что под ногами находился твой любимый, подкашивало ноги, сводило ноющей болью колени. Леви сел рядом на бугорок и поджал ноги, положив голову на скрещенные на них руки. Угнетающая тишина начинала звенеть в ушах, в округе не было ни души, да и неудивительно. Кладбище — место не из людных. Редкие шорохи в кустах заставляли вздрагивать. Окутанные ватой тумана надгробия высились над ним и чернели вдали. После очередного шороха из мокрых от дождя кустов вышел человек. Когда Леви узнал пришедшего, его затуманенные глаза превратились в две узкие точки на побледневшем сером шарике, устремившиеся на размытый силуэт хромающего на правую ногу Йохана. Тепфер устыженно опустил голову и тяжело вздохнул. Он долго молчал и отстранённо смотрел на сырую землю. — Больше никто не выжил? — Нет, только я, — помотал перебинтованной головой Йохан. — Райнер и Энни добровольно сдались в плен, а наши все.., — он замолчал на полуслове. Леви понимающе прикрыл веки и еле заметно кивнул. — Вам тут передали кое-что, — Йохан откинул полу плаща, который скрывал костыль, и вытащил из внутреннего кармана что-то зелёное. Леви сощурился на протянутый ему предмет и скривился. — И зачем мне это? — он взял в руки бутылку, в которой булькала рубиновая жидкость. — Без понятия. Мне сказали передать — я передал. Кстати, вот ещё, — Йохан протянул ему небольшую коробочку. — Папиросы? Да они издеваются! — скрипнул зубами Леви, от чего те слегка раскрошились, и крошка стала хрустеть и царапать нёбо. — Скорее всего, — Йохан пожал плечами и с трудом сел рядом, положив костыль у своих ног. Леви покрутил бутылку в руках и, не читая этикетки, откупорил пробку ножом Йохана, который тот предусмотрительно взял с собой. Аккерман вытянул руку и стал лить вино на рыхлую землю, которая с алчной жаждой начала пениться и глыкать жидкость. — Держи, — вылив половину, Леви протянул Тепферу бутылку с остатками алкоголя, — Тебе нужнее, чем ему, — он кивнул на могилу. Йохан с некоторым колебанием всё же принял вино и шумно глотнул, прильнув губами к горлышку. — Видимо желание вернуться и рассказать о том, с кем спит сильнейший воин человечества, было намного сильнее желания жить, чем у остальных, — вымученно и безрадостно усмехнулся Леви. Йохан смутился и потупил взгляд, уставившись на носки своих сапог. — И хорошо, что он умер. Он бы мучился. Не выдержал, — выражение лица у него стало тяжелым, напряженным, как у человека, который сдерживает сильную боль. — Не смог бы видеть конец того, чему посвятил всю жизнь. Он всегда таким был: скорее собственное сердце раздаст на пироги, чем возьмёт лишнее. Но самое страшное не то, но он умер, а то, что ему было больно. Так больно, что… — Леви замолчал, глядя прямо перед собой. Кладбище осветили косые лучи восходящего солнца, не тёплого, как звезда. Миллионы капелек росы на листьях кустов и траве мгновенно вспыхнули маленькими серебряными огоньками. — И врагу не пожелаешь, — его лицо было страшным, губы вроде бы были растянуты в улыбке, а глаза смотрели невесело и так больно, будто между его рёбер вогнали нож. Несмотря на то, что он ничего не чувствовал, было видно — он терпел боль. Не физическую, а ту, от которой было крови вдвое больше — моральную. От неё хотелось выть, орать во все горло, но он продолжал молча сидеть и смотреть на свежевспаханную землю. — Скажи мне, Йохан, каково это — быть последним солдатом разведкорпуса? — Леви бесцельно втянул воздух сквозь подожжённую папиросу и выпустил сизую струю дыма. — Пиздец, — бренно вздохнул в ответ Тепфер. — Что верно, то верно, — безрадостно усмехнулся капрал. — Чем теперь собираешься заниматься? — Не знаю ещё пока. Не думал. В разведке было удобно: никакого будущего, умер и всё. — Я тоже так раньше думал, но потом обрёл смысл возвращаться, понял, ради чего все те, у кого есть кто-то в стенах, как одержимые кромсают титанов и пытаются выжить. — Да-а, — протянул Йохан, — Этого мне не понять. Вы, думаете, почему я так цеплялся к вам с командором? Потому, что вы были слишком счастливы. В отличие от меня, вы были друг у друга… — Жажда справедливости? — Что-то вроде того… Хотя, нет, скорее — зависть. Чёрная. После которой самому противно. Когда во рту горько. — Знаю, было, — прошелестел Леви севшим голосом. Йохан, ожидающий продолжения рассказа, поставил полупустую бутылку рядом с собой и сцепил руки в замок на выпрямленных коленях. — Да, а что рассказывать? Я, когда был твоего возраста, страдал от неразделённой любви. Любимый мною человек… Да чего уж скрывать… Эрвин девушку любил, а я — его, дурака. Честно говоря, они были красивой парой: она стройна, миловидна, хороша собой, он — статен, силён, весь из себя… Но тогда на это всё мне было наплевать. Я страдал, проклинал их обоих, выл от бессилия. Наконец это прекратилось. Она умерла на моих глазах. С моими-то силами я бы мог спасти её. Но не стал. Она плакала, молила о помощи, но я продолжал смотреть, как она умирает. Думал, что с её кончиной всё прекратится. Но Шанталь стала приходить во снах. Она стояла перед моей кроватью по ночам, отражалась в каждом зеркале позади меня, преследовала везде. В конце концов, когда любовь прошла, Эрвин ответил мне взаимностью. Тогда я проклинал себя, что повёлся на его уговоры. Возможно сейчас всё бы было по-другому… Когда Леви замолчал, повисла по-настоящему гробовая тишина, нарушаемая только тихим шорохом листьев и далёким пением птиц. Йохан впал в ступор — всё было не так, как он представлял. Не было счастливой сказки. Была лишь жестокая правда жизни. Он покосился на Леви, тот всё так же смотрел прямо перед собой, изредка пускал дым из рта, который смешивался с подобным ему туманом. Выглядел капрал совсем плохо: хищно заострившиеся черты лица, бледная, почти белая кожа, темные круги под глазами и радужки глаз, покрытые полупрозрачной плёнкой. Тепфер хотел снова завести разговор, но язык упрямо лип к нёбу и не хотел слушаться хозяина. — Если хочешь, можешь идти. Я не держу… — Нет, — перебил его Йохан, — Я буду сидеть здесь, пока вы не… — Я буду сидеть здесь, пока совсем не разложусь. Процесс уже пошёл и он необратим. Иди живи — мы ради таких как ты сражались, так что не трать время на… мертвецов, — Леви затушил окурок об землю и щелчком отправил его в кусты. — Нет, вы — мой командир и… — Раз командир, то выполняй приказы. — Я сделал вам столько плохого, что уйти будет для меня ещё большим позором! Так я смогу хоть как-то искупить вину! Больше Леви не гнал Йохана. Весь оставшийся день прошёл в воспоминаниях о днях в разведке: Тепфер рассказывал истории любовных похождений сослуживцев и байки, которыми запугивали новобранцев. Леви изредка усмехался и вспоминал случаи из своей жизни. Солнце уже тихо ползло к горизонту, и надгробия стали отбрасывать длинные тени на землю. Желудок Йохана утробно заурчал, и парень, смутившись, поджал ноги. — Иди домой. Вон уже, есть как хочешь. — Хорошо, — сдался Тепфер и поднялся на ноги, — Я поем и приду. — Через день меня не будет, через два — забудут и ты лучше забудь. — Ну уж нет, вы от меня так легко не отделаетесь, — впервые за долгое время Йохан засмеялся. Только тихо и немного измученно. И зашагал к металлическому забору, отгораживающему от живого внешнего мира мир мёртвых, мир нетленной тишины.

* * *

Йохан, как и обещал, вернулся спустя полтора часа. На его плечах висел небольшой рюкзак, наполненный провизией, чтобы как можно дольше находиться вне дома. Парень скинул с себя ранец и, аккуратно сложив костыли на землю, сел сам на примятую траву. Солнце в последний момент быстро закатилось за деревья, и ночь последовала за днём без промежутка. Стало подмораживать. Звёзды одна за другой усеивали небо. — Кстати, что у тебя с ногой? — Леви невесомо коснулся колена Йохана, после чего тот болезненно скривился.

* * *

Йохан молча лежал на земле под начинающимся дождём. Сил плакать уже не было, поэтому тело безмолвно лежало на изорванной им же траве. Совсем неподалёку послышались мерные шаги титана. Тепфер поднялся и сел. Нога жутко болела. Странно, что до этого он не замечал этой боли. Когда откинул изорванную ткань штанины, то увидел весьма нелицеприятное зрелище: рана уже успела покрыться коркой, колено опухло и посерело, икра ввалилась, зато гноя не было. С трудом поднявшись на ноги, Йохан огляделся: повсюду были разбросаны камни, труха, стружка, неподалёку в пылевом тумане темнел силуэт титана, которого не задело или задело незначительно взрывной волной. Нужно было скорее уходить, иначе гиганты, выжившие после удара, могли с лёгкостью быстро регенерировать и пойти следом за Йоханом. Осторожно перелезая через обрушённые балки, Тепфер стонал от боли в ноге. Кровь сочилась и оставляла на земле вереницу капель. До стены было ещё довольно далеко, а добраться нужно до наступления темноты, поэтому Йохан прибавил скорости и, стиснув зубы, зашагал в сторону стены. Йохан медленно брёл по улице и равнодушно проходил мимо разрушенных домов и мёртвых солдат. Воздух и земля были пропитаны кровью, и никакая вода не смоет ни этой крови, ни его позора. Он чувствовал вину в том, что ребята трупами легли под грудами камней и пыли, в том, что их матеря смогут пережить своих родных и единственных сыновей, в которых вложили бессоннные ночи, вскормили последними крохами и вырастили настоящими людьми. От этих мыслей к горлу подступал вязкий ком. Этот страшный сон ему уже не забыть никогда. Ни звук взрыва детонатора, ни звон металла, ни запах гари и крови. Ещё на протяжении нескольких лет он будет нервно вздрагивать во время праздничных салютов и позорно прятаться под одеяло, не сможет есть мясо и брать в руки нож. Но сейчас он идёт домой, шагая с болью в груди, которая в разы затмевает боль в ноге. Он чудом выжил, остался живой, не был разорван пополам, не был пристрелен, будто загнанная лошадь. Он был бы беспредельно счастлив, если бы не одна мысль. Он должен быть с ними. Получить камнем по голове, разлететься на куски, быть мёртвым, изуродованным и изломанным телом. Спустя несколько лет он, может быть, сможет завести семью. А когда маленькая дочь спросит о том, как её папа сражался на войне, он многозначительно замолчит, скажет, что она ещё слишком маленькая для таких ужасов, и отправит спать. Потому, что страшно. Потому, что противно от самого себя. Потому, что поступил подло. Потому, что он — слабый, трусливый и низкий человек. Но он не скажет ей об этом ни слова.

* * *

— Вот так я и добрался обратно, — закончил Йохан. — Жаль только Рейна так и не встретил. Он единственный из всех остался без вести пропавшим, — сигарета в его руках томно пускала кольца дыма в тёмно-синее небо. — Может, живой… Вернётся ещё. Стало пахнуть морозом начинающейся ночи. — Холодает, — Йохан потёрся ухом о плечо и сильнее укутался в принесённый им плед, — Может, всё-таки стоит вернуться? — Смеёшься? Там уже нет для меня места. Я — труп. Моё место здесь, на кладбище, — Леви особенно тоскливо посмотрел на могилу, и Тепфер, не выдержав таящейся боли в мёртвых глазах, отвернулся. И правда, все двери перед капралом были закрыты. Сейчас — последние мгновения жизни. И они проходят рядом с тем, с кем прошла вся жизнь. Наверное, будет лучше так. А заводить часы вновь — глупо. Лучше оставить его здесь, рядом с Эрвином. Это у него, Йохана, впереди была практически вся жизнь. Но на основе увиденного он будет жить по-другому. Он видел смерть, искреннюю любовь и дружбу. Истина теперь с ним. И ни одна фальшь не сможет свернуть его с верного пути. А пока изношенное сердце Леви Аккермана немного поболит, и скоро всё пройдёт само. Навсегда. — Жаль, что уже ничего не изменить, — прохрипел он, — Но ничего, я смирился. Я рад всему, что со мной было… И даже сейчас. Я знаю, что Эрвин умер со спокойной душой, а мы — победили. И ты, давай, живи, — он похлопал Йохана по плечу, — Живи так, чтобы мне было за тебя не стыдно, понял? Йохан улыбался и кивал, а по его щекам текли слёзы. То ли горя, то ли радости — он и сам не знал. — А я останусь здесь. Это за грязь, за грязь, которую не отмыть. Это, наверное, и есть искупление...