Окошко в океан

В какой-то момент жизни до нас доходит одна простая, но очень важная истина: время никогда не повернет в обратную сторону. Оно может ускоряться, растягиваться, иногда замирать на несколько секунд, но никогда не обернется вспять. Не важно, откуда вы узнали эту мысль: из учебника по физике, из чьих-то рассказов или, быть может, из какого-нибудь «ванильного» цитатника – главное, что основная суть нашей вселенной вам ясна. Во всяком случае, в общих чертах. Помните, что всегда и везде, в любом договоре, в любом происшествии, есть мелкий шрифт. Иногда настолько мелкий, что без бабушкиных очков, а иногда и без подзорной трубы, не разглядишь. А стоило бы. Голова раскалывалась и кружилась, носоглотку неистово жгло – видать, глотнула пару лишних литров соленой воды. Тело трясло. Вокруг сгрудились люди – я чувствовала их тепло на озябшей коже. А еще чувствовала, как тревога мерзко горчит на моем языке, липнет к небу и тихо вибрирует на язычке. Не уверена, что чувство отвращения было моим, но чувствовала и его тоже – мокрым шерстяным комком оно давило на желудок и щекотало пищевод. Вдруг дышать стало свободнее. Меня, должно быть, оттащили в сторону, на метр или два – в голову снова стукнуло, но уже слабее, приглушенно. Я старалась сфокусироваться. Получалось не очень; все, на чем удалось остановить взгляд – чьи-то глаза. Голубые, как небо над Аустерлицем, глубокие-глубокие, тревожные и абсолютно спокойные одновременно. Странная контузия отступила так же резко, как и началась. Все резко прояснилось. Непривычная четкость снова ударила по глазам; пришлось крепко проморгаться. Напротив меня сидела Птица; холод ее руки я вдруг ощутила на лбу и верхнем веке левого глаза. - Пароход… - я едва могла узнать свой голос. Севший и тихий, хриплый, как после двадцатичасового сна. А еще непонятно сухой. Это сбивало и без того несобранные мысли еще сильнее; связанные смысловые предложения упорно не желали выходить наружу. – Утонул он. Она. Все. Я видела!.. Птица непонимающе нахмурила брови. Гораций неясно дернулся, поудобнее опираясь о сухое дерево. - Она говорит о воспоминании, - предположил он. Мне сразу стало легче. Гораций меня понял. Во всяком случае, наполовину – вторую часть не понимала даже я. Мисс Перегрин поднялась на ноги, аккуратно сжав мое запястье. Земля больше не плыла, не выскакивала из-под ног – можно было продолжать наш путь. Только я встала в строй, примостившись рядом с Горацием, как Хью легонько хлопнул меня по плечу. - Ну даешь, подруга. Самые страшные две минуты за мои последние двадцать лет! Две минуты?! Мне казалось, что прошло не меньше десяти; эта мысль сильно задела мою последнюю нервную клетку, уже сколько дней трепыхавшуюся в безнадежных конвульсиях. Долгий путь нам не светил. В принципе, я знала об этом за несколько дней до нашего путешествия. Гораций знал еще дольше. Только сейчас до меня начало доходить, во что именно мы ввязались. Снова. Где-то вдалеке слышалась немецкая ругать. Тихо звенел метал. Ритмично гремели шаги. Я машинально схватила Горация за руку. Мы остановились. Они тоже. Через объектив Горация их, казалось, было намного меньше. Сейчас же перед нами стояла целая рота. Жуткое, ужасное сборище, куда хуже тварей, о которых Фиона рассказывала мне по ночам, вместо страшилки. Минуту помолчали. Слышались лишь тихие локальные смешки со стороны. Криво улыбался чумазый солдат в погнутой каске. В момент, когда мое сердце грозилось разорваться на мелкие кусочки и вылететь через нос, Гораций крепко сжал мою ладонь. И стоящий в первом ряду немец указал на Эмму, прохихикав что-то на иностранном языке. Мне не нужен был переводчик, чтобы прочувствовать всю мерзость его высказывания. Фриц только хотел сделать к ней пару шагов, как мисс Перегрин перекрыла ему дорогу, загородив Эмму собой. Немец на секунду опешил. Потом рассмеялся. Хрипло и мерзко, с бульканьем и явными помехами в горле. Уверена, он бы долго и влажно кашлял, если бы не замолчал прямо сейчас. Он снял с плеча ружье и подошел вплотную. Никто не шелохнулся. Фриц замахнулся. Клянусь, я уже слышала, как звонко хрустнула челюсть Птицы, как брякнул приклад винтовки и как лязгнул металл по нежной коже, но жуткий крик немца вернул меня в реальность. Ударить он никого не успел. Оливия подожгла его за секунду до того, как приклад винтовки выскользнул из его рук и с громким лязгом свалился на землю. То, что творилось дальше, не подвергается совсем никакому описанию. Они открыли огонь. Мы использовали свой. Полетели камни и деревья, вырванные с корнем и подожженные у самых ветвей. Я совсем потеряла последние пространственные ориентиры. Земля слилась с небом, и везде бегали немцы и дети, орали что-то непонятное на разных языках, каждый на своем. Последняя нить реальности ускользнула от меня в самый неподходящий момент; бросив меня в кустах, Гораций вдруг разжал ладонь и отпустил мою руку. Он исчез, рванув в самую гущу спутанных событий. Его сон начался. Я знала, что он хочет сделать, и это пугало меня больше всего. Будто в замедленной съемке я видела, как немец в помятой каске целится в Оливию. Я видела, как к ней бежал Гораций. Видела, как Птица сцепляет ее в объятия и закрывает собой, выставив на защиту лишь старые карманные часы. Мир остановился. И я не видела больше ничего. Вдруг дышать стало свободнее. Меня, должно быть, оттащили в сторону, на метр или два – в голову снова стукнуло, но уже слабее, приглушенно. Я старалась сфокусироваться. Получалось не очень; все, на чем удалось остановить взгляд – чьи-то глаза. Голубые, как небо над Аустерлицем, глубокие-глубокие, тревожные и абсолютно спокойные одновременно. Странная контузия отступила так же резко, как и началась. Все резко прояснилось. Непривычная четкость снова ударила по глазам; пришлось крепко проморгаться. Но рядом никого не было. Мисс Перегрин резко исчезла, как дешевая компьютерная симуляция. Дети тоже. Как будто бы в фотошопе резко переключили слой. В голове снова помутнело. Глаза не верили, что люди могут просто исчезать, на ровном месте, без каких-либо физических причин. Мозг ничего не обрабатывал. На противоположном конце берега так же ошалело глядел по сторонам немец. Еще пару минут назад он, наверное, был уверен, что похож на грозного пса, бесстрашного и смелого, готового побеждать по жизни и рвать каждого, кто осмелится встать на его пути, но сейчас... Сейчас он смахивал на потерянного уличного щенка, впервые в жизни промокшего под проливным дождем. Брошенный, потерянный и ничего не понимающий. Мы молча смотрели друг другу в глаза, немного успокаиваясь от того, что мы не одиноки в стремлении сойти с ума.

***

Меня забрал Енох. Вышел из кустов где-то через полчаса и сразу же разозлился – я сидела рядом с фрицем и вела с ним странную беседу. Немец на ломаном английском рассказал, что они «собираться отдохнуть, но вдруг все пойти назад, быстро, как таракан». Повезло ему: он хотя бы что-то видел. Все, что помнила я – прибытие на остров. Получила волной в лицо и отключилась. - Енох, - аккуратно позвала я, быстрым шагом пробираясь по его следам. Он вел меня через какие-то кусты и дебри, сказал, что так дорогу сократит, но, кажется, заводил нас все глубже в лес. – Почему вы ушли? Что случилось? Он слегка замедлился, и я едва удержалась, чтобы не врезаться в его широкую спину. - Вспомнили, что не выключили утюг, - угрюмо ответил он, но, заметив, что такой ответ меня не устраивает, закатил глаза и поправился. – Встретились с немцами, и Птице пришлось перемотать время. Я резко вспомнила сон Горация с наихудшим исходом. Желудок стянуло от неприятного ощущения холода и тревоги. Енох хотел было снова ускориться, но я крепко схватила его за локоть, разворачивая лицом к себе. - Оливия? - В порядке. Непонятная сила, стягивавшая желудок, вдруг расслабилась, и он, кажется, упал в самый низ живота, слишком четко прочувствовал резкое облегчение. Оливия жива, ничего не случилось – и это главное. Оставалось надеяться, что Гораций не сделал ничего неблагоразумного. Я уверена, он мог. В прошлый раз бросился за Фионой в волну. В этот раз… Надеюсь, на этот раз все обошлось. Поначалу мне казалось, что Гораций - просто редкий трус, оказавшийся в плену у своих способностей. За последние пару недель мое мнение в корне изменилось. Я не знаю, что к нему чувствовать: одновременная смесь симпатии и дружеских чувств не давала сдвинуться ни в одну из четырех доступных сторон. Думает ли он о том же? Вопрос на долгое время останется открытым. Может, ответ в скором времени отыщется? Мы наконец вышли к деревне. Может, к какой-то другой, а может, к той же, где мы собирали яблоки, просто с другого ее конца – это оставалось загадкой. Справа тянулся ряд домиков, не имевших практически ничего общего друг с другом. Один был измазан чем-то непонятным, скорее всего, заменявшим краску, второй, соседний, стоял на ногах лишь из-за того, что опирался на третий, самый интересный, напоминавший произведение средневекового искусства – паб прошлого века. Даже в войну там было полно народу – звон стаканов и пьяный смех было слышно даже на улице. Отделившись от стены (признаю, я не увидела ее сразу), к нам быстрым шагом направилась мисс Перегрин. Не знаю, что тут произошло, но с настроением у нее явно приключилась беда. - Добро пожаловать обратно, Сара. - Ясно, ждут тут только Сару, - тихо проворчал Енох, скрестив руки на груди. Птица одарила его одним из самых непонятных своих взглядов. Строгий, но с насмешкой и пониманием. Его в принципе сложно описать; так же сложно его спровоцировать. Гораций говорил, что очень редко ее взор выражает что-то неясное, и если это так, то ты серьезно накосячил, но сделал это смешно и элегантно. Только мы собрались продолжить путь до дома, как из окна паба вылетел неясного вида мужчина. Он поднял голову, промычал что-то невнятное и попытался подняться сам. С третьей попытки получилось. - Как уд-ч-но я, к ваш-м ногам.. Мужчина хрипло рассмеялся, явно думая, что отпущенная им шутка достойна гогота или хотя бы похвалы. Потеряв всякое ориентирование в пространстве, он едва удержал свое пьяное тело на ногах, согнав в мою сторону волну удушливого воздуха, смешанного с перегаром, дешевым табаком и потом. Встреча ничем хорошим не кончится: это мне стало ясно еще до того, как джентельмен вывалился наружу из окна первого этажа. Спина мисс Перегрин ощутимо напряглась; выражения ее лица я видеть не могла – Птица благоразумно оставила нас сзади, в двух шагах от нее самой – но четко слышала, как шумно она втягивает в себя воздух, стараясь сохранить самообладание и не убить никого раньше времени. - А снизу вы выглядите лучш, ле-мадама!.. Она молчала. Не могу определить точно, зачем, с какой целью, но Птица терпела. Молчали и мы. Она сделала шаг вбок, постаравшись обойти неудачливого джентельмена. Он не позволил. Приблизился вплотную. Первым не выдержал Енох. Едва Птица открыла рот, он за полсекунды сократил расстояние между собой и агрессивным телом. Замахнулся. Крепко врезал, с резким шипением выпуская остатки воздуха из легких – видать, больно ушиб костяшки. Тело взревело, схватилось за разбитый нос и пошатнулось. Выбросив пару ругательств, оно замахнулось для ответного удара, но промахнулось парочкой метров. Мисс Перегрин, ухватив дернувшегося Еноха за предплечье, сдвинулась с места, дальше, вдоль темной улицы, одарив мужчину самым страшным взглядом и едва слышным ядовитым словечком. Нужно срочно выяснить, какое сегодня число, и пометить этот день в календаре как «непонятно ужасный». А потом каждый месяц надевать каску и сидеть в своей комнате, от греха подальше. До дома добрались быстро. Никто за весь наш путь не проронил ни одного слова. Но как только скрипучие двери дома закрылись за нашими спинами, мисс Перегрин крепко отругала Еноха за уличное происшествие. Пару минут агрессивно ворчала, просто ради приличия – я же видела, как сильно ее распирала едва сдерживаемая гордость. Она воспитала хорошего, правильного юношу, пусть и ушло на это чуть больше ста лет. Устало закатив глаза, Енох плюхнулся на диван, вздымая целое облако грязной пыли. Смешно сморщившись, парень чихнул несколько громких раз и, в завершение симфонии, тихонько кашлянул. - Вы вернулись! – радостно запищала Клэр, пулей вылетев из соседнего помещения; судя по количеству народа в нем, это была кухня. От одного лишь слова в животе неприятно завибрировало. – Пойдем, пойдем скорее! Мы ягод насобирали! Простое домашнее счастья мигом поглотило все случившиеся ранее беды. На кухне шумели домочадцы, на втором этаже хлопала всеми возможными дверьми Птица - видать, проверяла, пригодны ли комнаты для комфортного проживания. Я не знаю, с чего вдруг прочувствовала этот легкий домашний уют. Вокруг пыль и бардак, а за спиной - целое приключение длиной в один ненормальный, безбашенный день. Зато впереди - светлое будущее и куча ягод. - Ну Енох, ну пожалуйста! - канючила Клэр, прекрасно видя, что никакие лакомства не способны завлечь его на кухню. На второй минуте щенячьего взгляда О`Коннор сдался, и, закинув визжащую девчонку на плечо, широким шагом двинулся на звук, за ягодами. Из соседней комнаты послышалось одобрительное гудение и тихий смех. Впереди - светлое будущее и куча ягод. Конечно, если успеть к столу. В большой семье, как известно, клювом не щелкают.