Круги на воде

      Когда пройдоха нюхль в очередной раз выбирается из чемодана — это всегда маленькая катастрофа. Поймать его, не устроив переполох, невозможно. Даже несмотря на то, что Ньют носит с собой юркого зверька и возится с ним достаточно давно, найти на него управу все никак не получается.       И когда в банке нюхль нагло зарится на чужую сверкающую запонку, Ньют привычно считает это незначительной составляющей маленькой катастрофы, в которой самое страшное — то, что запонка к владельцу, скорее всего, уже не вернётся. И даже извиниться, наверное, не получится. Но чужие пальцы неожиданно ловко сгребают воришку за толстенькие бока. Нюхль верещит и истерично сучит лапами — видит, что поймал его посторонний и пощады ждать нечего.       Ньют бросается на помощь не сразу, такой поворот событий для него в новинку. Саламандер был готов к тому, что нюхль проворно скрутит запонку с рукава и нырнет под скамью, но никак не к тому, что чужая рука, до этого расслабленно лежавшая на подлокотнике, вдруг извернётся немыслимым образом и схватит воришку. А теперь бедолагу нужно выручать — неизвестно, как с магическим существом предписывают обращаться американские законы, но уж точно не ласково.       — Простите! — напористо говорит Ньют, мигом оказываясь рядом с поймавшим нюхля мужчиной, и выхватывает зверька из чужих рук — точнее, пытается выхватить. Так просто снова завладеть своим питомцем ему не дают. Мужчина бесцеремонно и легко перебрасывает нюхля из одной руки в другую, словно мячик, и это утверждает Ньюта в мысли, что воришка попался не из-за какой-то своей оплошности, а оказался бы в капкане цепких пальцев ровно столько раз, сколько раз сунулся бы к незнакомцу.       — Ваше? — иронически интересуется мужчина. И слегка встряхивает зверька в вытянутой руке, словно лишний раз подчеркивая, о чем идет речь. Нюхль недовольно верещит и передними лапами придерживает карман на пузе, но оттуда все равно выскакивают украденные монеты и звонко бьются об пол.       — Да. Это мой нюхль, — подтверждает Ньют. Скакать вокруг незнакомца в попытках отобрать у него нюхля кажется Саламандеру затеей дурацкой и безысходной. И тем не менее, Ньют исправно держит руку мужчины в поле зрения — на тот случай, если всё-таки можно будет как-нибудь дотянуться. — Он сбежал из моего чемодана. Несносный воришка, за ним глаз да глаз нужен. Стоит ему увидеть что-нибудь блестящее…       — У вас в чемодане есть кто-нибудь ещё? — перебивает мужчина. Ньют мешкает с ответом — ровно настолько, чтобы своим молчанием нечаянно выдать истину: если заглянуть в чемодан, там можно найти много кого интересного.       — Никого опасного, — наконец мотает головой Саламандер в отчаянной попытке спасти положение, начиная задним умом подозревать, что нарвался на кого-то, способного одним щелчком пальцев конфисковать весь зверинец. — Клянусь вам, все эти существа совершенно не опасны.       — «Все эти существа», — задумчиво повторяет мужчина, кажется, выхватывающий из отрывистых фраз Саламандера куда больше информации, чем Ньюту бы хотелось. И коротко кивает: — Выясним.       Движение незнакомца наверняка начинается в плече — Ньют улавливает его краем глаза только уже в сгибе локтя. Нюхль летит в сторону Саламандера визжащим меховым комком, на лету теряя монеты, словно разбрасывая конфетти. Ньют неловко подхватывает его одной рукой, кое-как прижимает к себе — и на властное прикосновение к локтю отвечать ему уже нечем.

***

      Криденс пересекает улицу, уворачиваясь от неторопливо едущих машин, и внутренности в животе привычно скручивает тугим узлом волнения. Если приложить сжатую в кулак ладонь к пуговицам жилета, чуть выше пряжки ремня, можно будет почувствовать, как этот узел неприятно пульсирует внутри живота. Криденс так и делает, и все время чувствует его запястьем, пока идёт к ожидающему на другой стороне улице мужчине.       — Чем ты сегодня порадуешь меня, мальчик мой?       Голос шелестит, словно сухие листья на ветру. Криденсу приходится напрягать слух, чтобы разобрать произносимые мужчиной слова, и юноше это странным образом нравится. Стараясь отвечать в тон собеседнику, Криденс тоже понижает голос, почти до шепота, и это словно придаёт разговору дополнительную, особенную таинственность и секретность. Наполняет доступной лишь избранным магией простые на первый взгляд слова.       — Я делаю, что могу, сэр, — тихо говорит Криденс, и его голос тоже едва не тонет в потоке уличного шума. — Но вокруг моей матери очень много детей. Требуется время, чтобы как следует приглядеться к каждому…       — Так приглядывайся, — на деле мужчина даёт разрешение не столько словами, сколько небрежным движением запястья. Глаза Криденса опущены к земле, поэтому он успевает вовремя заметить это движение и разглядеть во всех подробностях. И изящный поворот кисти, и легко придерживающие манжету холеные белые пальцы, и идеально овальные ногти. Такой и должна быть рука волшебника, думает юноша, такой, чтобы на фоне одной только этой руки обыденная реальность казалась серой и плоской. — Я скажу тебе, когда начну торопиться.       Криденс кивает так яростно, что это движение отзывается неприятным эхом в основании черепа и внутри головы. И рискует заверить собеседника: — Вам не придется торопиться, сэр. Я найду этого ребенка.       — А больше и некому, малыш, — мужчина небрежно треплет Криденса по щеке. И даже этот фамильярный жест красивая рука волшебника заставляет быть тёплой, вселяющей уверенность лаской. — Ты — ключ к этому ребенку. Больше мне надеяться не на кого.       Криденс кланяется так низко, как только может, и почти касается лбом чужой белой манжеты. А когда выпрямляется — рядом с ним уже никого нет. Только ветер мечется по улице и холодом проникает под пиджак.