Немногие ангелы

Зима, закончившись, уступила место свежей, зеленой весне. Снега оттаивали, опустошая равнины, лед на озере уменьшался, затопляя водой прилегающие пустоши. Птицы потихоньку стали возвращаться к излюбленным местам, проводя все больше времени не в укрытии, а нежась на берегу, согретым ласковым мартовским солнцем. На удивление погода стояла слишком ясной и теплой для середины марта. Дожди были редки и нечасты, грозы же прогремели в начале месяца, к середине окончательно стихнув. Ветер был редким гостем в краях у Одинокой Горы, зато духота и не свойственный этому месяцу зной царствовали во всю. Природе может такие причуды были только в радость, но вот жителям Дейла и Эребора, изнемогающим от постоянной духоты, жилось не сладко. Жара появилась резко и непредвиденно и спадала только по ночам, но и то на несколько градусов, с утра вновь возвращаясь. Некоторые гномы шутили и ради веселья распускали слухи, что жара, пришедшая столь внезапно, была знаком древних легенд. Глупцы эти веровали, что мартовский нехарактерный зной был предвестником страшных, давно забытых чудищ- драконов. Никто не знал и не мог объяснить, почему зной и драконы были взаимосвязаны, но некоторым невежественным и впечатлительным гномам нравилось вводить в заблуждение народ и пугать несмышленых детей. Фриде не нравились подобные россказни. Поначалу она воспринимала их со снисходительной улыбкой на лице, но потом, когда какое-то странное, навязчивое чувство беды стало одолевать и ее, все эти глупости про драконов только подливали масла в огонь. Конечно, она не верила в драконов, но собственный страх, зарождающийся в глубине сознания, был навязчив и необратим. — Тебе не кажется, что что-то грядет? — Задумчиво спросила она однажды Торина, когда они валялись в постели. — Мир ждет своего часа, чтобы рухнуть в бездну…. — Тогда дождись этого момента и прыгай! — Попытался отшутится он, гладя ее по волосам. Она не оценила его попытку. Это началось ничем непримечательным утром, опять же столь душным и знойным, что гномы, жившие в Эреборе, до вечера предпочитали скрываться в стенах замка. Фрида ожидала с завтрака принцессу в ее покоях, раскладывая приготовленные для чаепития платья на кровати. В пол голоса напевая какую-то песенку себе под нос, она порхала от гардеробной к постели и обратно, выбирая наряды, которые могли бы прийтись Дис по вкусу. Она ничего не замечала вокруг себя, когда вдруг отдаленные, еле слышные крики донеслись до ее ушей. Фрида выпрямилась и отложила платье. За дверьми, где-то очень далеко кто-то что-то кричал, но Фрида не придала этому большого значения, вновь взяв платье в руки. Только она хотела повесить его на вешалку, как мощный, ощутимый удар сотряс комнату. Предметы попадали со своих мест, чайный сервиз, стоявший на столике, загрохотал и разбился, из шкафа вывалилось несколько стопок одежды. Фрида, не удержавшись на ногах от столь внезапного толчка, упала на колени возле кровати. Она не спешила вставать, ибо сразу же после первого удара комнату сотряс и второй- не менее сильный. Все пустилось ходуном, пол под ногами, казалось, задрожал, а со стен мелкой, рассыпчатой крошкой посыпался камень. Девушка непроизвольно вскрикнула, судорожно вцепившись руками в покрывало на кровати. От испуга она зажмурила глаза, но до ее слуха сквозь пелену шума и не стихающего грохота все равно донеслись страшные крики- то ли о призывы к оружию, то ли приказы спасаться. И вдруг все так же внезапно стихло, как и началось. Только где-то в глубине дворца раздавался глухой грохот и приглушенные вопли. Фрида поднялась на ноги, но не сразу. Она была напугана до ужаса. Никогда ничего подобного не случалось ни в Эреборе, ни за его пределами. Гадая о том, что же могло послужить причиной столь мощных, сокрушительных толчков, девушка, боясь оставаться одной, выбежала из покоев в коридор. Было пусто. Гобелены и старое оружие, висевшее на стенах, попадали на пол. Переступая через них, Фрида быстрыми шагами пробиралась дальше по коридору, ведущему к главному залу дворца. Шум, крики, грохотанье и какой-то то затихающий, то вновь нарастающий чудовищный рев все еще будоражили сознание. Фриде до безумия хотелось встретить хоть кого-то, узнать, что случилось. Более того, она страстно желала увидеть Торина, защититься у него под боком, ибо она знала, что, что бы ни случилось, он не даст ее в обиду. Но как назло все коридоры и комнаты, встречающиеся ей на пути к главному залу, оказались пустыми. Разруха будто после землетрясения царила повсюду. Наконец впереди показалась арка, обозначающая конец коридора. За ней, круто и витиевато уходя вниз, спускалась длинная лестница. Фрида встала на краю площадки и глянув вниз, увидела несколько гномов на нижнем ярусе, нервно бегающих туда- сюда. — Эй! Что происходит? — Крикнула она, ступая ногой на первую ступеньку. — Фрида? — Один из гномов, находящихся внизу, узнал ее голос. Кажется, это был добрый товарищ ее отца. — Спускайся вниз немедленно! Быстрее, девочка! Давай, живо! Его властные команды очень напугали ее, возможно, потому, что в голосе гнома слышался четкий, ничем не прикрытый страх. Он говорил быстро, нервно и сбивчиво. Фрида не могла разглядеть выражения его лица, но ей почему-то показалось, что оно изображало гримасу леденящего душу страха. Девушке стало плохо, и она, поддавшись всеобщему волнению, поспешила вниз. Она быстро переставляла ноги со ступеньки на ступеньку, придерживая подол платья, чтобы не упасть. Она с детства бегала по этим лестницам взад-вперед и чувствовала себя крайне уверенно на этих гладких и скользких ступенях. Фрида пробежала уже четверть пути, когда внезапный жест гнома внизу заставил ее остановиться. Девушка замерла и вопрошающе уставилась на него. Он предостерегающе поднял руку, повелевая ей не двигаться. Но гном не смотрел на нее, его тревожный, выжидающий взгляд был направлен куда-то в сторону. В этот миг Фрида была готова поклясться, что стук ее сердца разбивал окутавшую тишину вдребезги. Гном произнес что-то одними губами. Его лицо в один миг, один короткий, быстротечный миг, смертельно побледнело. Попятившись назад, он, медленно- медленно переставляя ноги, прошептал: — Дракон… И в это же мгновение исполинская, огнедышащая душа протаранила стену замка и ворвалась вовнутрь. Ее истошный, гортанный рев наполнил недра горы. Одним мощным движением лапы дракон смел всех гномов под собой, поломав их кости и разбив черепушки. Он вмял их тела в пол, растоптал за одну секунду, уничтожил… Фрида истошно закричала. Ее крик погас в хаосе звуков: грохоте каменных глыб, опадающих со стен, все еще не утихнувшем реве чудовища. Девушка, не помня себя от страха, развернулась и побежала обратно вверх по лестнице. Ей нужно было пробежать совсем ничего, но лестница в тот миг показалась ей такой длинной, бесконечной! А дракон, войдя во вкус, ощутив себя властителем горы и прочувствовав весь смак разрушений и жестоких буйств, и не думал останавливаться. Ему нравилось видеть животный страх в глазах своих жертв в последний миг перед их кровавой смертью, ему нравился запах подгоревшего мяса и сожженных тел. Разрушая он ощущал свое могущество, свою неукротимую власть, силу, свое господство! Он размахнулся своим разящим, как хлыст, хвостом и в один удар сокрушил лестницу, по которой взбиралась Фрида. Он не заметил девушку, ему просто хотелось сотворить как можно больше хаоса, превзойти самого себя! Но его бахвальство было губительным для Фриды. От удара земля затряслась, заходила ходуном. Девушке не за что было удержаться. Ее ноги подкосились, несколько ступеней под ней осыпались, а Фрида, не удержав равновесия, со страшным криком полетела вниз. Ее тело плашмя ударилось об пол.

***

Торин не знал, что ему делать: злиться или рыдать, молиться или проклинать своего бесчувственного бога. Он был опустошен, брошен и предан. Уходя, покидая захваченный огнедышащей тварью Эребор, он не раз оглядывался назад и от беснующего в нем отчаяния выкрикивал страшные, жестокие проклятия. Его дом, его королевство безвозвратно пало в один день, погибло под лапами вонючего монстра, забравшего жизни сотен благороднейших гномов и людей. Да, гномы отступали. Они покидали Гору, бросали пожитки, они бежали не как великий, гордый народ, а как кучка презренных оборванцев, не имеющих за спиной тысячелетней истории и культуры. В один миг пало все могущество, вся несокрушимая власть рода Дурина, которую воспевали в легендах и приравнивали сказаниям. Пало все, разбилось, умерло, а на месте былой славы осталось дотлевающее пепелище… Семья Торина осталась жива, слава Махалу. Трор, сойдя с ума при виде угасающего могущества, чуть не расстался с собственной жизнью, но вовремя был спасен. Наследники в первые минуты атаки были уведены стражей прочь из дворца, их спасли одними из самых первых. Только Торин, еще слепо надеясь отстоять Гору, оставался в замке, оказывая безрезультатное и нелепое сопротивление. Но он не мог уйти. И не только потому, что доблестная честь воина требовала от него беспрекословной защиты родных стен, но и потому что он не мог уйти без нее. Сражаясь, помогая другим спастись, он мысленно вопрошал Махала о том, сумела ли она спастись, было ли у нее время сбежать? Торин думал о Фриде ежесекундно, он расспрашивал о ней каждого стражника, попадавшегося ему на пути, но никто понятия не имел, где она могла быть. Никто ее не видел. Торину пришлось бежать, оставить Гору, бросив Фриду. Какими проклятиями он обзывал себя, как рвал на себе волосы и захлебывался слезами, представляя, что оставил ее одну, как последний предатель! Гномы покидали долину быстро и разрознено. Дракон не гнался за ними- он занял теплое место на костях и сокровищах, но все равно ощущение отчаяния, страшной беды и не утихшего страха обуревало всех до единого. Куда они шли, они не знали. Пока что они просто спасались. Крики, стоны, мольбы о помощи раздавались среди большой, огромной толпы спасшихся гномов, которых все равно было меньше погибших. Солнце склонялось к закату, а Торин, утопая в своем горе, не смел останавливаться. Он шел вперед, обгонял медлительных, вызывался помочь любому. Он держал раненных, переносил тяжелую поклажу, подхватывал умирающих стариков, в общем, делал что угодно, лишь бы заглушить боль утраты любимой, открытой раной пульсирующей в его сердце. Торин молча помогал какому-то мужчине из Дейла, у которого сломалось колесо его старой повозки, когда сзади, не пойми откуда, на него не набросилась Дис. — Торин! — Рыдала она, еле выговаривая слова. — Торин! Принцесса выглядела ужасно: вся в саже, облезлых лохмотьях и следах чужой крови на шее и руках- она тоже не чуралась работы, силясь помочь несчастным и раненным. Торин, поддерживающий до этого край телеги, опустил его на землю и повернулся к сестре. Ее грязный, зареванный вид нисколько его не впечатлил. Однако он видел, что перед ним стояла не девочка- белоручка, а уже настоящая женщина, пускай и не совсем окрепшая, но все же до безумия решительная и бойкая. — Что, Дис? — Спросил гном хмуро, без интереса. Слезы сестры не впечатлил его. Он вытер черные, запачканные руки о штаны и уставился на сестру. — Торин, — Еще раз выдохнула она, цепляясь за его рубаху. — Фрида! Я видела ее! Я видела, Торин, ты слышишь меня?! Он слышал. Она так кричала, что он слышал и по ее лицу он понял, что она не врала. — Что? — Заорал он, схватив сестру за плечи и нервно тряхнув. — Где? Где ты ее видела? Отвечай! Торин не верил, он просто боялся поверить. Он встряхивал Дис до тех пор, пока та, справившись с волнением, не ответила ему: — Ее везут в телеге… Там, позади нас… Торин… Но он ее не дослушал. — Отведи меня к ней! — Приказал он, сверкая бешеным взглядом. Он чувствовал, как судорожно застучало сердце, как задрожали от волнения ноги. Глаза застлала белая пелена, через которую Торин ничего не мог разглядеть. Он быстро шел за Дис, пробираясь сквозь толпу, расталкивая всех, кто попадался под руку. Страшный шум стоял у него в голове, но Торин ни на что не обращал внимания, повторяя про себя слова Дис: «Я видела ее. Я видела, Торин.». Сестра провела его к скособоченной телеге, в которую был заправлен чудом уцелевший конь. Повозка передвигалась очень медленно, следуя за толпой. Рядом с животным шел плечистый гном, который тут же поклонился своему принцу, увидев его. Даже при таких обстоятельствах формальности оставались формальностями. Дис обогнула край телеги и, пропустив Торина ближе, приподняла край полотна, накрывавшего кузов сверху. И в этот миг, когда сестра немилосердно открыла ему страшную тайну, его сердце пропустило удар, может два… В повозке и вправду лежала Фрида. Фрида, которую трудно было узнать из-за кричащей гримасы боли на ее некогда прекрасном лице, из-за ее жалкого, подбитого вида. — Фрида! — Воскликнул Торин то ли с облегчением, то ли со страхом. Он в один момент вскочил в повозку, отчего та немного пошатнулась. Взяв возлюбленную за руку, он встревоженно вгляделся в ее лицо, силясь отыскать прежние черты. Фрида была неестественно, мертвецки бледна. Ее губы потеряли прежний сочный окрас, украсившись безобразными рубцами и ссадинами. На щеках, на шее, везде, где только не скрывал шерстяной плед, которым она была укрыта, виднелись царапины и рубцы- глубокие и еле заметные, все еще кровоточащие и покрывшиеся мягкой корочкой. На скуле и под глазами страшным, уродливым пятном сияли красные гематомы. Фрида была то ли без сознания, то ли она спала, но ее ресницы, нервно подрагивали, а глаза под веками хаотично метались, будто бы ей снился кошмар. Она выглядела плохо, до боли ужасно, но вопреки этому она оставалась жива. — Что с ней? — Спросил Торин глухо, гладя ее тонкое, легкое запястье своими пальцами. Дис молча глядела на него и не могла произнести ни слова. Жалость затуманила ее доброе сердце. Она никогда прежде не была свидетельницей их любви и теперь, наблюдая за ласковым, поистине испуганным взглядом старшего брата, боявшегося за жизнь своей любимой, ей становилось невыносимо тяжко на сердце. — Прислушайся, как она дышит. — Наконец осилила Дис эти слова. Сказать что-либо точнее у нее просто не было сил. Торин послушал. Фрида дышала сипло, грузно, как будто свистя. С каждым новым вдохом ее грудь поднималась неестественно высоко, будто из последних сил пытаясь втянуть в себя воздух, а затем резко опускалась обратно вниз. — Что с ней? — Повторил свой вопрос Торин, теряя терпение из-за переполняющего его беспокойства. Дис сглотнула, но на этот раз собралась с силами и ответила: — Мужчина, лекарь из Дейла, бегло осмотрел ее… Он сказал… Он сказал, Торин, что у нее сломано несколько ребер. Одно из них пробило ей легкое. Ты слышал, как она дышит… Она задыхается… Торин, Махал, мне так жаль! — Она умрет? — У него не осталось сил смотреть на сестру, но и на Фриду смотреть он не мог, поэтому пустым, бездумным взглядом глядел себе под ноги. Его вопрос прозвучал глупо, Торин сам это понимал, просто в его сердце еще теплилась маленькая, трепещущая надежда. — Лекарь сказал, что это будет чудо, если она переживет ночь…, но скорее всего ей осталось несколько часов… Несколько часов на что? На то, чтобы проситься? На то, чтобы держать ее слабую руку в своей? На то, чтобы признаться ей в любви, от которой ей сейчас не будет никакого проку? Зачем Махал дал ему, Торину, надежду, а затем так безжалостно и немилосердно отнял?! Торин распорядился, чтобы Фриду перенесли из этой кривой телеги в удобную, широкую повозку и среди разрозненной толпы отыскал для нее лекаря из Эребора- чудом выжившего гнома с седой бородой, но зрелым умом. Но он, каким бы огромным не был его опыт и какой великой не казалась бы его мудрость, лишь подтвердил уже известное- девушка была ранена и ранена смертельно. Он сразу определил, что у нее были сломаны ребра и пробито легкое. — Она либо умрет от нехватки воздуха, либо захлебнется собственной кровью. — Подытожил он, заканчивая осмотр. И каждое его слово ножом резало по сердцу Торину. Втаптывало в землю, выбивало дух, ломало тело и выворачивало душу. Многие вокруг стали свидетелями его немой скорби. Многие дивились, но никто не задумывался об этом надолго- впереди была ночь, длинная и полная ужасов, ночь, которую пережить было дано не многим. Король Трор впал в апатию, ничего и никого не замечая перед собой. Собственное горе казалось ему безутешнее и куда непоправимее горя внука. Отец Торина управлял беженцами, ему было не до сына. Поэтому только Фрерин и Дис остались с братом, утешая его своим понимающим молчанием и преданным присутствием. Торин не отходил от Фриды ни на секунду, оставался с ней, словно верный, слишком глупый пес. Ему не доставало смелости принять конец, осознать его и быть к нему готовым. Торин все еще верил. Верил, что Фрида сможет вспорхнуть над смертью и выбраться из ее умело расставленной ловушки. Ее каждое еле заметное движение, каждый судорожный трепет ресниц и тихий, жалостливый стон, время от времени срывавшийся с губ, заставляли Торина подскочить на месте и броситься к любимой в надежде, что она очнулась. Он не ел, мало пил и почти ни с кем не разговаривал. Единственное, что он мог- сидеть подле нее, держа ее за бледную руку и не сводя глаз с ее родного лица. Время от времени Торин содрогался от звуков, которые она издавала. То были хрипы и сдавленный скрежет, доносящиеся из горла. Наступила ночь. Поток гномов и людей, бегущих от смерти, остановился на ночлег. Треск костров, негромкие, вялые разговоры, шуршание поклажи и ржание скота- были единственными звуками, окутавшими два народа под черным, звездным небом. Скорбь витала над каждым. После полуночи усталость взяла свое. Торин, просидевший у умирающей Фриды несколько часов, тоже почувствовал слабость и изнеможение. Ее перенесли в шатер, уложили на самодельную кровать и накрыли пледом, хоть в этом и не было особой нужды. Факелы, горевшие около входа в шатер, создавали мягкую атмосферу спокойствия, отчего Торина, как бы он не сопротивлялся, стало клонить в сон. Он боялся, что, заснув, потеряет ее окончательно. Боялся, что, проснувшись, обнаружит, что смерть победила, забрав ее в свои чертоги, пока он мирно отдыхал. Но природа оказалась сильнее его желаний. Торин заснул, все так же держа ее ладонь в своей руке. Он спал тревожно, поначалу то и дело просыпаясь, а затем вновь погружаясь в неспокойную дремоту. Факелы потрескивали, огонь загадочно танцевал на тканевых стенках палатки, внутри пахло лекарствами и кровью. Торину снились какие-то обрывки прошлого, встречи, люди, места детства и юности. Ему виделся Эребор, высокие дворцовые стены и богатства, которые они хранили. Он также видел семью и, безусловно, ему снилась Фрида. Здоровая, свежая, самая прекрасная- его Фрида. Он видел ее улыбку, слышал ее смех, чувствовал нежные, трепетные прикосновения. — Я люблю тебя, Торин… безумно люблю… — Слышал он во сне ее шепот. Лекарь сказал, что она не придет в себя. Но она пришла. Поздно ночью, когда Торин чуть согнувшись и свесив голову над грудью, спал глубоким, непробудным сном, Фрида очнулась. Она еле-еле разлепила глаза, тут же их прикрыв. Лежать было больно, смотреть еще больнее, но боль при дыхании была страшнее всего этого. Грудь горела, каждый вдох и выдох приносили невыносимые мучения. Фриде было жарко и холодно одновременно. Испарина покрыла ее лоб, а дрожь сковала руки и ноги. Хотелось пить, во рту было сухо и вязко от подступающей время от времени крови. Она почти не могла дышать- легкие будто ослабли, будто сдулись. Воздух поступал медленно и вяло, его катастрофически не хватало. Девушка не понимала ни где она, ни что произошло. Последние события стерлись из ее памяти. Но Фрида точно знала одно- она знала, что она умирает. И в этом чувстве, каким бы жестоким и необратимым оно ни было, она не видела страха. Сожаление- возможно, но не страх. Куда страшнее было оставаться здесь- слабой и немощной, больной и бессильной сказать хоть слово. Она знала, что умрет очень- очень скоро и могла лишь сожалеть, что конец не пришел быстрее. Фрида медленно, ощущая дикую боль, повернула голову и увидела Торина. Ее сердце сжалось. Никогда прежде он не выглядел таким беззащитным. Он держал ее за руку, но Фрида уже не чувствовала своих онемевших пальцев, мирно покоившихся в его большой ладони. Торин спал, как ребенок, свесив голову на грудь и чуть приоткрыв рот. Если бы у Фриды оставались силы, она бы заплакала, глядя на его покрытое грязью и кровью лицо, на разорванную в плечах рубаху, на слезинки, застывшие на его ресницах… Он ведь никогда не плакал. Торин был опорой, скалой, непробиваемым защитником и сильным мужчиной, обладавшим огромной силой духа. Не должны были слезы скатываться по его щекам. Больше всего перед своей смертью Фрида хотела с ним попрощаться. Она попыталась позвать его, но вместо имени из ее груди вырвался глухой хрип, перешедший в отрывистый, свистящий кашель. Торин тут же проснулся, подскочив на месте. Его взгляд, до этого немного рассеянный и сонный, в миг протрезвел и сфокусировался на Фриде. Торин метнулся к ней и, сжав обе ее руки, подождал пока приступ кашля не успокоился. — Любимая… — Прошептал он сдавленным голосом. Она не могла говорить, лишь нежно, влюбленно смотрела на него глазами, полными слез, силясь сжать его руку, подать знак… Она зажмурилась. Все ее тело содрогалось от жалостный, душераздирающих рыданий. Капельки крови появились на ее губах. Торин приблизился к ней и, сжав ее горячее и мокрое от слез лицо в своих ладонях, лбом прижался к ее лбу. Истерика душила и его. Он физически ощущал, как жизнь Фриды, тихонько пульсируя, утекала сквозь пальцы- быстро и необратимо. Хотелось выть, кричать от досады и боли, разрывающей сердце изнутри, но единственное, что он мог- плакать и целовать дрожащими губами ее ресницы. Когда солнце занялось на востоке, она умерла. Торин просидел с ней весть остаток ночи, не сводя с нее глаз и не отпуская ее холоднеющей ладони. Ее хрипы и дрожащие губы сводили его с ума, но к утру все мучения закончились. Сначала подступили странные, булькающие из горла звуки, а затем кровь, выступив пеной на губах, начала душить ее, лишая воздуха. Торин сорвался с места, побежав за врачом, хоть и знал, что конец неизбежен. Когда он привел его обратно, Фрида выглядела ужасно. Дис, прибежавшая следом за доктором, зашлась криком. Но ни содрогающееся от мучений тело возлюбленной, ни пропитанная кровью подушка, ни ее цепкие, холодные пальцы не могли отпугнуть Торина. Он, как никогда любя, присел рядом с ней и вновь сжав ее руку до хруста пальцев, наблюдал за ее последними муками. Глаза Фриды, невероятно блестя, не сводили своего взгляда с его лица, будто силясь отыскать в Торине поддержку, вспомнить всю ту всепоглощающую, пламенную любовь, счастливыми обладателями которой они были. Перед тем, как испустить дух, можно сказать, случилось чудо: на последних секундах своей жизни Фрида, порывисто перехватив руку Торина, рванулась вперед и еле-еле слышно прошептала…

***

Торин запнулся. Его голос дрожал. Бездумные, пустые, совершенно ничего не выражающие глаза смотрели себе под ноги. Бильбо вздохнул. Светало. Ночь подходила к концу, зарево окрашивало горизонт в нежно- оранжевый цвет. Бильбо не спал всю ночь, слушая рассказ гнома. Ему уж точно было не до отдыха- история Торина так взволновала хоббита, что тот, растеряв все зачатки сна, всю ночь просидел, как на иголках, переживая, радуясь и время от времени даже пуская слезу, тут же смахивая ее ладонью. Это было невероятно. Никогда в жизни Бильбо не мог допустить мысли, что Торин… умеет чувствовать. Умеет любить. Его рассказ, столь горестный и нежный, порой страстный и до глупости жестокий открыл Бильбо глаза. Но хоббиту хотелось услышать конец, ведь Торин не закончил. — Торин, — Позвал он через какое-то время, напоминая о себе. Глаза гнома взметнулись и жалобно посмотрели на Бильбо. Секунда, и Торин поднялся. Бильбо заметил, как дрожали его руки, когда он отряхивал штаны. Дубощит замялся на секунду на месте, а затем, запрокинув к светлеющему небу голову, развернулся и скрылся в чаще леса. Бильбо остался один. Гномы еще спали. Ему было грустно, до жути печально и тоскливо. Все чудесное настроение, появившееся в начале истории, в миг сдуло ветром. Теперь Бильбо видел причину, по которой Торин был именно таким, каким являлся- жестокосердным, равнодушным к чужим горестям, порывистым и до безумия отчаянным. Эта женщина, которой Бильбо не имел чести знать, своей смертью сделала его таким. Своим уходом из этого мира она перечеркнула все те добродетели, которые когда-то были частью Торина. Она не была виновата, нет. Просто она, сама того не осознавая, была его стержнем, его опорой и отдушиной, единственным посторонним человеком, которому он доверил свою душу и отдал сердце…, а с ее смертью и его душа исчезла, а сердце сломалось, разбилось, потеряв всякую надежду на возвращение. — Ну и зачем ты растормошил старые раны нашего короля? — Это Балин, незаметно подкравшись сзади, обошел Бильбо и присел на место Торина. Гном достал трубку и закурил. — Я никогда прежде не слышал, чтобы Торин рассказывал кому-нибудь эту историю. Если уж он доверился тебе, Бильбо, то храни его дар верно и бережно. И не трепи языком попусту. Бильбо слегка оскорбился подобным недоверием: — Я порядочный хоббит, — Заметил он чуть возмущенно. — Я знаю, что делится чужими исповедями неприлично! Балин удовлетворенно кивнул. Но Бильбо такой расклад событий не понравился! Он ведь так и не узнал, чем в итоге все закончилось. — Эм… Но что произошло в конце? Что она сказала ему? Балин вздохнул и отложил трубку в сторону. Он молчал некоторое время, будто сомневаясь. Затем, поведя плечами и ощупав бороду, он наконец заговорил: — В то утро я был рядом с Торином. Я стоял на пороге шатра и, хоть я мало что и видел, мне все-таки довелось присутствовать там, когда бедная девочка, которую мы все так любили, испустила дух. Мы думали она слаба, но перед самым концом в ней будто пробудились силы, и она, приблизившись к Торину, сказала… Она сказала ему: «Верни наш дом». А затем она упала на подушку и умерла в одно мгновение, все так же сжимая руку своего возлюбленного. Так все и кончилось. Мы со всеми почестями предали ее тело огню, а прах развеяли над пустошью, которая сейчас зовется Пустошью Смауга. — Это ради нее Торин устроил поход к Горе? — Чуть помолчав, спросил Бильбо. — Отчасти из-за нее, отчасти из-за долга перед предками. Кто знает, что творится в его сердце… Я же могу сказать лишь то, что Торин никогда не забывал ее последних слов. Порой он повторял их как молитву. Поэтому, Бильбо, я верю в счастливый исход нашего путешествия. Торин помнит, мы все помним, что потеряли в тот день, только наш король потерял чуть больше, ибо со смертью любимой он утратил часть самого себя. Когда Торин будет сражаться за Эребор, он будет сражаться из-за Фриду. За ее светлую память и за слово, которое он дал ей. И потому что он все еще любит ее больше разумного, я верю, что он одержит победу. И если Махал будет милостив, возлюбленные встретятся. Окончательно рассвело. Гномы поднялись, позавтракали и пустились в путь. Бильбо, буравя спину впереди идущего Торина тяжелым взглядом, осмысливал и обдумывал слова Дубощита и Балина. Многое осталось недосказанным, многое же выглядело слишком приукрашенным. Но однозначно это история тронула Бэггинса за душу. Он даже подумал записать ее по возвращению домой в отдельную книжечку, так для личной коллекции. Одна лишь фраза не давала покоя хоббиту. Бильбо повторял ее в своей голове снова и снова, не зная, как воспринимать эти слова. Если Махал будет милостив, возлюбленные встретятся.