Поцелуй времени

Тобирама занял кресло Хаширамы в штабном здании совета их клана, пока тот был в недолгой отлучке. Стол напрочь был завален картами, грязными от чернил и пометок, свитками, документами, высохшими кистями для письма. Тобирама сидел среди этого канцелярского вороха совсем недвижимо, как статуя, нечитаемым взглядом наблюдая за огоньком свечи и как-то непривычно для себя жуя нижнюю губу. Мысли были не в работе. Тобирама будто бы напрочь забыл, что должен выполнять за брата клановые обязанности во время его отсутствия. Его душа была словно не здесь, улетевшая куда-то в туманную ночь для своих бесцельных и одиноких скитаний. — Тобирама, ты тут? — вдруг голос Хаширамы как-то кротко потревожил затхлую тишину кабинета. Тот неспешно вошёл, аккуратно и тихо прикрыв за собой дверь. — Не буду томить, — внезапно заинтриговал Хаширама. — Этим утром я получил послание от Мадары. Тобирама словно очнулся. Его ладони грубо ударились о столешницу, когда он вскочил с кресла и посмотрел на брата взглядом, что был красноречивее всяких слов. Меж ними воцарилось колкое напряжение, которое, казалось, электризовало даже маленькие пылинки, сверкающие в пламени свечи. — Наше последнее противостояние случится через полмесяца, — бесстрастно говорил Хаширама, где-то утеряв свой извечный энтузиазм. — Военная сила кланов будет задействована частично. Мадара… он хочет сразиться со мной лично. — К чёрту Мадару! — вдруг сгоряча вырвалось у Тобирамы. Однако Хаширама не отреагировал должно, лишь продолжая пристально смотреть в потемневшие глаза младшему брату. — Какая моя роль в твоей военной стратегии?! Хаширама почему-то долго молчал перед тем, как сказать: — Прикрывай тылы, Тобирама. — Что?.. — ошалело прошептал младший Сенджу, вмиг побледневший. — Прикрывать тылы? Для этого существуют рядовые. У меня ведь есть противник, Хаширама. Всегда был! — Изуна погиб. Оглушительная тишина обрушилась на их головы, словно массив ледяной воды, лишив Тобираму дыхания, мыслей и слуха. — Нет… — будто в бреду, шептал это он, бессильно опустившись обратно в кресло. Ноги его не держали. — Это невозможно… рана была не смертельна… этого не может быть… — Брат, — Хаширама осторожно присел напротив него и взял в свои ладони остывшие и белые пальцы Тобирамы. — Я тебя понимаю. Не вини себя. Но это так. Он стал жертвой обстоятельств. Однако не напрасной. — С чего тебе так считать? — как-то дико взглянул на него Тобирама, липкий от холодного пота. — Мадара написал мне, что обрёл непревзойдённую силу благодаря Изуне. И теперь Изуна будет ещё долго видеть мир, отдав часть себя Мадаре. — Что?.. Что это за бред сивой кобылы? Что имел ввиду этот ненормальный? — Тобирама цедил слова сквозь зубы, явно без сил утихомирить собственные эмоции, похожие на голодных акул, съедавших его органы изнутри. — Понимаешь, Тобирама, — вздыхал Хаширама, не зная, как и сказать. — Мадара в последнее время был практически слеп из-за частого использования своего Шарингана. Но он написал мне, что его больше не беспокоит этот недуг. Знаешь ли… ну… Изуна подарил ему свои глаза, пребывая на смертном одре. И теперь… — Что? — прохрипел Тобирама, не в силах поверить в услышанное. Его сердце пропустило пару ударов, чтобы потом сорваться в бешеный галоп, обезумевшее. — Ты хоть понимаешь, что это значит? Хаширама стал что-то боязливо лепетать о запрещённых техниках, однако младший брат немного грубо его перебил. — Ты никогда не задумывался, почему я перед каждой битвой приказываю нашим воинам беречь шею, виски и глаза? — Тобирама, — попытался немного унять его тихую ярость старший, трогательно изломив брови. — Тобирама, поверь, на самом деле, я знаю, какие чувства ты испытывал к Изуне… — сказал он, однако тут же прикусил язык, нечаянно надавив на самую глубокую рану. Но Тобирама даже не отреагировал, кажется, полностью потеряв интерес к окружающему миру. — Но так получилось. Не вини себя. — Нет, — Тобирама медленно встал, не чувствуя тела и ощущая повальную слабость в конечностях. Его взгляд потух окончательно. — Изуну убил не я. Он вышел из главного кабинета в ночь, растворившись во тьме и даже не обернувшись, чтобы встретить сочувственный взгляд Хаширамы. Тот понимал: брата следовало отпустить и дать ему волю выплеснуть чувства, чтобы случившееся его не сломало. Пасмурное небо опустилось на леса и реки промозглостью, вытягивая из хлипких бамбуковых домов остатки тепла и уюта.

***

Река печально журчала в предрассветной тиши, накатываясь на берег пенными волнами. Тобирама кричал болезненно и яростно, как если бы погибал в агонии. Ни одна рана в жизни не причиняла ему столь зверских страданий, лишающих рассудка. Он, безумный, корчился на влажной земле от глубокой, сжирающей сознание боли, не в силах контролировать слёзы. Смерть Изуны что-то убила в нём, убила ту жизненно необходимую часть души, которая делала Тобираму Тобирамой. Он будто бы больше не был собой, больше не ощущал мира и жизни. Сквозь ужасные судороги, охватившие тело, он поднял стеклянный измученный взгляд, чтобы увидеть противоположный берег реки. Ему всё чудилось, будто сейчас, в этот холодный ранний час, густой лес вот-вот выпустит на волю маленький хрупкий силуэт, чтобы тот тихо перебежал реку и оказался здесь, у этого злосчастного камня, где сгорал в муках Тобирама. И Сенджу где-то там, глубоко в подсознании, видел необъяснимые психоделические картины, сшитые из лоскутов настоящего и прошлого. Маленький Изуна, лишь недавно ставший шиноби, обнимал его своими детскими ладошками за вздрагивающие плечи и разрешал прислониться к своей хрупкой груди, чтобы вволю накричаться и наплакаться. Тобирама так хотел прижаться к его тёплому телу плотнее, вновь вдохнуть его опьяняющий запах волос… Однако бессильно повалился на мелкие острые камни — душа Изуны, подарив ему мимолётное успокоение, фантомом упорхнула от него в небосвод. Теперь уже навсегда. Всё было кончено. Порочный цикл из вражды и любви разорвался резко, как скрипичная струна. Изуна больше не придёт. Его нет. Он мёртв. И Тобирама наверняка знал причину его смерти: Изуна погиб от банальной потери крови. Сенджу всё ещё не мог до конца этого осознать. Его богатый опыт первой помощи в условиях битвы беспрекословно утверждал: кровотечение из повреждённой глазной артерии было практически нереально остановить. У него никогда не получалось. Множество бойцов было потеряно по этой причине, и он ничего не мог изменить, как бы не пытался. Мадара… Изуну погубил чёртов Мадара лишь из-за своей проклятой корысти. Тобирама был уверен: Изуне был необходим мощный предлог, чтобы пойти на такой безумный поступок. Пока Мадара был слеп физически, Изуна оказался ослеплён своей абсолютной преданностью старшему брату, совсем не жалея себя. Он подарил Мадаре глаза и новую силу ценой собственной жизни. И получил тяжёлое ранение на поле битвы только по той простой причине, что понимал — так просто его единственный старший брат не пойдёт на столь низкий поступок. Мог ли Тобирама знать, собирая для Изуны в букет ромашки и мелкие цветки чистотела, что всё так отвратительно кончится? Мог ли он знать, когда-то ласково державший своего маленького товарища за тёплую руку, что вскоре будет так горько оплакивать его несправедливую смерть? Мог ли он знать, что Изуна так рано покинет его?.. Только сейчас Тобирама сумел в полной мере понять его противоречивые чувства. Ведь сам он, пока они сосуществовали в этом мире, наравне смог уместить в своём сердце уважение к клану и трепетную любовь к Изуне. Эти чувства жили с его принципами в полной гармонии, словно образовавшие в душе символ бесконечного круговорота плохого и хорошего под названием «Инь и Ян». Изуна же был воспитанником без меры требовательной идеологии максимализма калана Учиха. Он не мог так просто целовать и отдаваться человеку, имя которому было Сенджу, действуя тайно за спиной дорогого старшего брата. Это и погубило его. Ранее Тобирама даже предположить не мог, как его возлюбленный мучился день ото дня, мысленно выжигая на себе клеймо предателя. Наверное, рана от руки Тобирамы Изуне была необходима, как спасительное искупление. Ведь свою искреннюю любовь к младшему Сенджу он наверняка считал страшным, разрушительным грехом, утонув в ней, как в смоле. Ему пришлось выбирать между Мадарой и Тобирамой, поставленному на перепутье. И Тобирама даже не хотел думать, что переживал Изуна, делая этот роковой шаг. Ведь сам он тоже прекрасно понимал, что без всяких сомнений пожертвует ради Хаширамы жизнью, если понадобится. Он всей душой хотел возненавидеть клан, который отнял у его возлюбленного беззаботное детство и юность. А затем лишил и жизни лишь ради своих личных побуждений. Он очень хотел это сделать… но не мог. Изуна погиб ради клана, это был его осознанный выбор, поэтому Тобирама сейчас сквозь страдания даже и представить себе не мог, как будет сражаться со сторонниками Изуны, ради которых тот принёс себя в жертву. Утро пришло с рассветом, сегодня мутным, облачным и блеклым. Тобирама на миг затих, почти бездыханный, а затем лишь одной силой воли заставил себя подняться с песка и взглянуть на тот берег реки. Сквозь невыносимую горечь утраты он чувствовал новое, некое раздирающее чувство, огнём охватывающее горло. В это пасмурное утро Тобирама всем сердцем возненавидел Мадару.

***

События мелькали перед глазами одно за другим ярким калейдоскопом, где господствовали лишь алый и чёрный цвета. Тобирама смотрел на пробудившего Сусаноо Мадару, и по его лицу совершенно ничего нельзя было прочесть. Смерть Изуны стала чёткой границей между жизнью и пустым существованием, поэтому Тобирама просто слепо следовал приказам брата и своим принципам. Его пребывание в этом мире сузилось лишь до маленькой и конкретной цели — месть. Месть стала смыслом. Младший Сенджу всей душой хотел отомстить Мадаре за Изуну, за его недальновидность и глухоту к чувствам младшего брата. Однако его душу спасли. Хаширама не разрешил Тобираме пронзить катаной грудь бессильного лидера клана Учиха. Тобирама с содроганием подчинился его тяжёлому и практически всесильному взгляду, кажется, всем ожившим сердцем поняв чувства старшего брата. «Наверное… — промелькнула в его голове уставшая светлая мысль, едва пробившись сквозь помехи горя и злости. — Изуна бы не смог простить меня, сделай я это…» И порочный проклятый круг мести разорвался, так и не успев сомкнуться в кольцо.

***

— Ирука-сенсей! — Конохамару подбежал к учителю резво, как кролик, и что-то ему протянул в своих детских ладонях. — Ирука-сенсей, оживите, пожалуйста. Лицо Ируки удивлённо вытянулось, когда он увидел в руках своего ученика лысого розового птенца — кажется, давно окоченевшего. — Ох, мне очень жаль, Конохамару-кун… — неловко почесал он затылок, виновато отведя взгляд. — Но я не могу. — Как это — не можете?! — глаза мальчика явно выражали бескрайнее бешеное удивление. — Вы же ниндзя! Ирука только рассмеялся на это, по-отечески потрепав по волосам внука Сандайме Хокаге. — Это верно. Но у мира ниндзя есть свои строгие законы. Мы не можем вернуть к жизни умерших. Пойми, Конохамару-кун. — А дед говорил, что его сенсей мог! — обиженно скуксил губы младшеклассник. И прижал к груди мёртвое тельце птенца так, словно верил — раз уж Ирука такой жадный и не хочет возвращать того к жизни, может, хоть от его собственного тепла птенчик согреется и оживёт. — Нидайме Хокаге Тобирама?.. — как-то задумчиво проговорил Ирука, кажется, наводя в своей голове какие-то исторические справки. — Ох, Конохамару, погоди-ка! — внезапно опомнился он. — Тебе не стоит знать таких вещей! Ведь это… — он склонился к ребёнку и заговорщицки подмигнул, — запрещённое дзюцу… — затем вкрадчиво прошептал Умино. — Ух ты! — тут же предсказуемо отреагировал мальчик. — Интересно! Эм… А как называется-то? — Об этом спросишь дедушку, Конохамару, — солнечно улыбнулся ему Ирука, увильнув. Конохамару хоть и надулся сначала, но затем быстро размяк и прилип к учителю опять, явно желая внимания. — Тогда пойдёмте похороним этого малыша, Ирука-сенсей, раз уж в мире ниндзя всё такое запретное, — умилительно настаивал он. И Ирука не смог отказать. Солнце было уже высоко над Конохой, припекая и ласково омывая лучами густые кроны деревьев. — А почему Нидайме Хокаге создал эту технику воскрешения? — всё не унимался Конохамару по пути назад. — У него умер котёнок? — Ну, это вряд ли… — замялся Ирука, положив ладони за голову. — На самом деле, никто не знает настоящей причины. Говорят, он так и не использовал её для человека, ради которого создал. — Тогда чего он так корпел на этим дзюцу? Он что, был глупый? — Тише, Конохамару! — строго пригрозил ему Ирука. — Посмотри туда… — его ладонь указала на памятную скалу, где в вышине был виден суровый профиль Сенджу Тобирамы меж барельефами двух остальных хокаге. — Разве может один из основателей нашей процветающей деревни быть, как ты говоришь, глупым? Постыдился бы, он ведь учитель твоего дедушки… — И всё-таки?.. — так и не смог угомониться мальчик, правда, слегка повинившись. — Ох, ну… в исторических свитках сказано, что сначала его главной целью являлось создание Эдо Тенсей… — Ага! — торжественно выкрикнул Конохамару, растянув улыбку до ушей. — Ой! — тут же одёрнул себя Ирука, прикрыв ладонью рот, ибо позорно проболтался. — Ни слова дедушке! И в библиотеку его не лазь! Хуже будет! — тут же наказал он для виду. Однако затем безмятежно продолжил: — Но потом отчего-то объявил эту технику запретной и стал всеми силами помогать своему старшему брату, чтобы создать замечательную деревню, где ты сейчас живёшь. Он стал одним из первых, кто заложил основные постулаты идеологии о Воле Огня… В мысли Конохамару почему-то внезапно влез Хирузен Сарутоби со своей извечной старческой улыбкой. «Мой учитель очень хотел создать вместе с братом тот мир, где люди перестанут отбирать друг у друга возлюбленных, друзей и семью, — вдохновлённо говорил он. — Тобирама Сенджу один из тех, кто зажёг в людях Волю Огня, что горит по сей день. И в тебе, внучок, она тоже есть…» — Ого. Это… благородно, — вдруг с несвойственной ему сдержанностью констатировал Конохамару, и Ирука даже слегка ошалел. — Наверное, у него были веские причины, чтобы столько трудиться… Небо над ними было пронзительно ярким и укрывало Коноху безмятежной лазурью — мирные жители давным-давно забыли о войнах, теперь лишь с содроганием читая о них в старых книжках. — Кто знает, — как-то задумчиво сказал Ирука, смотря на двух ястребков, что парили в далёкой вышине. — Кто знает…