Кукла

      В третьем часу ночи на пустой улице раздаются звуки падения чего-то тяжёлого, затем слышится протяжный женский крик. Стою у стены, прижимаясь к ней спиной. Каштановые волосы развиваются на ветру, зелёные глаза полны слёз. Чёрная водолазка прилипает к телу, липнут и чёрные бриджи. Бледно-синяя накидка без рукавов смялась и задралась.       Асфальт покрыт пятнами крови. Алая жидкость ручьями течёт по дороге, крупные капли смазались на тротуаре. Ни трупа, ни намеков на то, что тут что-то произошло, лишь густая, вишневая кровь на асфальте, растекающаяся по сторонам. И в этой луже, промокнув до нитки, лежит тряпичная кукла. Её бледная «кожа» промокла от крови, окрасившись в красные и розовые цвета. Зелёные и большие глаза-пуговицы сверкают под светом уличного фонаря. Каштановые волосы из шерстяных ниток завязаны в хвостик красной резиночкой.       В луже крови лежит кукла меня.       Срываюсь с места, бегу по тротуару лишь прямо. Ощущение погони, ощущение чего-то опасного за спиной, страх за собственную жизнь — всё это толкает в спину, заставляя бежать ещё быстрее. Ветер бьёт в лицо, шумит в ушах, и я, не слушая больше ничего, пересекаю дорогу, оказываясь в неизвестном районе. Всё окружено многоэтажными зданиями, нет пути назад, нет поворотов. Только прямо!       В грудь что-то колет. Кричу от разрывающей на части боли, падаю на сухой асфальт. Внутри что-то шевелится, колет, болит. Внутри что-то медленно рвёт меня на части. Катаюсь по дороге, выгибаюсь, кашляю и хриплю, задыхаясь от нехватки воздуха. Каждая клетка, каждая часть тела разражается нарастающей болью, которая вскоре накрывает с головой. Падаю на спину, повернув голову в сторону. Пустой взгляд замечает чью-то руку. На асфальте лицом к лицу ко мне лежит тряпичная кукла со знакомыми глазами-пуговками зелёного цвета. Окровавленные пряди липнут к бледной ткани.

Сколько не пытайтесь, у вас всё равно не получится убежать от самого себя. Люди, бегущие от самого себя, бегают кругами. Они измотаны, сломаны, они в худшем состоянии. В начале у них была надежда, а теперь осталась лишь безысходность. А ведь было бы просто замечательно сбежать от своих мыслей, от своих слов, от своих воспоминания… от самого себя. Но бегство — это не спасение.

      Я просыпаюсь на чём-то мягком. Поверхность неровная, выскальзывающая из-под тела. Руками хватаюсь за что-то мягкое, понимая, что могу поднять предмет. При лунном свете разглядываю простую тряпичную куклу. Неровно сшитые руки и ноги, рот представляется простыми линиями чёрных, плотных ниток, торчит плюш. И глаза. Большие бусины алого цвета внимательно сверкают, и создаётся ощущение, что кукла смотрит в глаза, в самое сердце, в самую душу. Эти внимательные, искусственные, большие глаза-бусины навевают ужас. С криком отбрасываю её в сторону и кричу ещё больше, когда вижу усыпанный куклами пол. Они одинаковы, но только глаза разные. Синие, зелёные, чёрные, жёлтые, красные. И все — все они — направлены точно на меня. Эти взгляды не запомнятся на всю жизнь.       На всю жизнь запомнится жнец с ухоженными, ярко-красными волосами, рассыпающими длинными и блестящими струями. Длинные пряди чёлки покачиваются, прикрывают глаза, когда жнец слегка поворачивает голову. Он сидит на горке кукол, словно король, прижимая к груди другую, с красными-глазами пуговками и чёрными длинными волосами из нитей, переплетенных между собой. Шея игрушки покрыта торчащим плюшем. Ярко-зелёные глаза жнеца с зелёными зрачками внимательно устремлены на меня из-под очков в красной оправе с цепочкой, на которой висят декоративные черепки. Улыбается, обнажая острые, как у пираньи, зубы, облизывается, словно хищник, поймавший добычу. Белоснежная рубашка с красно-белой ленточкой на шее, а рукава перетянуты коричневыми ремешками. Поверх накинут коричневый жилет. Чёрные брюки со стрелками и высокая чёрно-красная обувь на каблуках. И красный, приспущенный на локтях плащ, так и притягивающий на себя взор, расстилается за его спиной.       — Разве куклы не прекрасны? — звонким и приятным голосом спрашивает Грелль, поглаживая куклу по копне черных «волос». — Они бесчувственны, они пусты, они молчаливы, они не возразят, не солгут. Только жаль, что… куклы могут легко сломаться.       Слышится громкий треск ткани. Жнец отбрасывает оторванную руку в сторону, начиная ковыряться в ране с белым плюшем. Громко смеётся, тянет руки в стороны, разрывая игрушку на две части. Ткань трещит. Плюш с чёрными нитями падает на пол.       Всё происходит слишком быстро, и я не понимаю происходящее. Прижата к чужому телу спиной. Жнец скользит рукой вверх по животу, поглаживает грудь, шею и, подцепив подбородок, приподнимает голову. Его пальцы свободной руки хватают мою руку и приподнимают её. Сжимает мою ладонь, переплетая пальцы со своими. Наклоняется ближе и дышит в шею — туда, где учащенно бьётся пульс. Я пытаюсь сдержать крик, ощущая на коже скользкий и тёплый язык. Грелль тщательно вылизывает шею, изредка позволяя лёгкие, но болезненные укусы. К глазам подступают слезы. Дёргаюсь, но хватка становится сильнее. Парень тихо шипит, прижимая к моим губам палец.       — Нет, не нужно дёргаться. Сегодня кукловодом окажусь я, — ласково шепчет на ухо Грелль, облизнув мочку.       Разворачивает меня к себе и обнимает, прижимая. Я упираюсь руками в его локти, пытаясь отстранится. Руки сцепляются сильнее. Сатклифф только смеется и опрокидывает меня на пол, нависая сверху. Жнец, опираясь на согнутый локоть, наклоняется ещё ближе, загораживая собой свет. Красные пряди спадают вниз, закрывая обзор. Смотрю ему в глаза со страхом и отвращением. Мерзко, пошло, грязно. Грелль прикрывает глаза и высовывает язык, капая мне на щёку вязкой слюной. Сглатываю, недовольно морщусь. Рука в чёрной перчатке стирает слюну, и парень отстраняется, устраиваясь рядом со мной. Грелль лежит на боку, вертя в руке очередную куклу. Такая же как и все другие. Пустая, небрежно сшитая. Я же продолжаю лежать на спине, раскинув руки в стороны, глядя в далёкий и тёмный потолок.       — Почему вы не любите кукол, леди? Чем они вам не нравятся? — наигранно ласково спрашивает жнец, целуя тряпичную куклу в глаз-пуговку чёрного цвета.       — Сломанных кукол выкидывают, — отвечаю, глядя на него. — И я отчетливо вижу, кто тут является пока что ещё целой куклой.       — Вы считаете себя жалкой игрушкой?       Грелль приподнимает в удивлении бровь, отбросив куклу в сторону. Подперев щёку рукой, внимательно и задумчиво рассматривает моё лицо, трепля красную прядь чёлки. Грелль думает над моими словами ещё некоторое время, а потом, исказив губы в злорадной и широкой улыбке, вновь приникает ко мне. Сжимает до острой боли запястья, заводя руки за голову. Я выгибаюсь, кусаю губы до крови. Мне кажется, что треснут кости. Грелль усмехается и, собрав мои руки в своей одной, тянется к лицу. Кончиками пальцев поглаживает щёку, стирая с лица слёзы и кровь. Щелкает зубами у самого носа, и, нагнувшись к уху, обдаёт его разгорячённым дыханием. Сатклифф вновь вылизывает шею, кусает ухо, вызывая у меня приглушенные стоны боли, вскрики и плач. Внутри всё сжимается, хочется забиться в угол, провалиться сквозь в землю.       — Пожалуйста, прекрати…       Грелль рывком поднимает меня с пола. Серия быстрых, кружащихся поворотов. Чужая рука на талии. Пальцы поглаживают тыльную сторону рук. Прямая спина, сменившийся взгляд. Кого ты представляешь на моём месте, Грелль Сатклифф? Так смотрят лишь те, кто считают себя главными. Так смотрят лишь те, кто уверен в своих планах и действиях, кто не полагается на удачу. Так смотрят на тех, кто лишь ниже, кто лишь опущен в грязь, кто лишь пешка на доске, кто стоит в густой тени. Нет, так не смотрят на друзей, на знакомых, на обычных людей. Так смотрят на тех, которые готовы отдаться в руки, которые готовы идти на всё, лишь бы взгляд стал мягче. Лишь бы это прекратилось.       Жнец скользит рукой по спине, поглаживает поясницу. Взгляд насмехающийся, весёлый. Движения плавные, медленные, не дёрганные. Он уверен, он знает, что делает. Грелль прижимает меня к себе за шею и гладит по волосам. Я слышу его приглушенный смех, я чувствую, как он подрагивает при нём, я точно знаю, что он широко улыбается, насмехается. Руками цепляюсь за красный плащ, за белые рукава рубашки, дёргаясь под рукой Сатклиффа. Поднимаю на него заплаканные глаза и приоткрываю рот, но слова застревают в горле комком. Грелль качает головой:       — Шах и мат, юная леди.