Когда была война

Гарнизон Орешка расформировали почти сразу после прорыва блокады, оставив только небольшую группку бойцов, в которую Лиза не попала. Елесина перераспределили одним из первых, и он отбыл на карельский фронт; Левченко отправился туда же, но в другой полк. «Окопный Орешек» остался лежать в комнате отдыха. Лиза ещё не вполне оправилась после ранения, но была готова к боевым подвигам. Правда, начальство решило иначе, и её отправили на лечение в тыл, где она провалялась в госпитале полных два месяца, злясь на врачей, на медсестёр, на начальство, вообще на весь белый свет. Промахновский уехал освобождать от нацистов Жиздру в составе 16 армии Западного фронта, и она рвалась за ним. Письма от него поступали нерегулярно, номер военно-полевой почты частенько менялся, и Лиза боялась потерять с ним связь. Писала она каждый день, на любом клочке бумаги, что только удавалось сыскать в госпитале, но и её письма доходили не всегда. Врачи настойчиво уверяли: её необходимо комиссовать. Один из них даже бумажечку какую-то свою врачебную отправил в военкомат, и решение о её списании было практически принято. Точнее, оно и было принято, и Лиза, узнав об этом, рассвирепела. Списать? Её? Нет уж! Выписку должны были дать на днях, но она не хотела ждать — не видела необходимости в ожидании, ведь рана уже полностью заросла. В тот же день она тайком выбралась из госпиталя, позаимствовав у соседки платье, поношенные ботиночки и короткую куртку из дублёной кожи. Пусть кого угодно списывают, а её пока ещё рано — Лиза была намерена отстаивать свои права и доказывать, что воевать она сможет. Правда, суровый на вид и вредный на характер майор в военкомате наотрез отказался её слушать и просто указал на дверь. — Почему? — негодовала Лиза. — Тех, кто воевать не хочет и всячески отвиливает, вы, значит, заставляете. А меня по моему же желанию отправлять на фронт не хотите. Почему? — Девушка, шли бы вы отсюда, — отчеканил майор. — И без вас дел выше крыши. — Я вам не девушка, а старший лейтенант! Он окинул её холодным взглядом. — Вот же прилипчивая какая. Знаков различия я на вас не вижу, так что девушка. — Он выдержал короткую паузу. — Давайте, идите прочь. Дверь там. Он взял её за локоть и подтолкнул к выходу из кабинета. Лиза вперила в него гневный взор. — Никуда я не пойду. Майор вздохнул и скрестил на груди руки. — Пойдёте, — возразил он и громко гаркнул: — Семенченко! Дверь распахнулась. — Здесь, товарищ майор! — не менее громко выкрикнул паренёк-рядовой. — Сию барышню выпроводите вон. — Он кивком указал на Лизу. — И чтоб она тут больше глаза не мозолила. Ясно? — Так точно, товарищ майор! Паренёк крепко обхватил её за плечи и силком выволок в коридор. Лиза сопротивлялась что было сил, выкручивалась, толкалась, даже попыталась укусить рядового за руку, но тот не ослаблял хватки. — Отпусти, или убью! — пригрозила она. — Отпусти, сказала! Он молчком тащил её по узкому коридору. У лестницы Лиза сумела уцепиться за косяк обеими руками и закричала. Откуда-то нарисовался полковник — высокий, сухощавый, с усталым взглядом карих глаз и сплошь выбеленными висками. Худое лицо было изборождено мимическими морщинами. — Отставить, — тихо, но властно скомандовал он. Паренёк наконец отпустил Лизу и, выпятив вперёд узкую грудь, отдал честь. Лиза продолжала держаться за косяк, сдувая падающие на лоб прядки волос. — Что тут происходит? — осведомился полковник. — Выставляю девушку вон, товарищ полковник! — отрапортовал рядовой. — А зачем? Лиза сделала шаг вперёд. — На фронт хочу, товарищ полковник. — А вам, стало быть, отказывают? Она кивнула и принялась объяснять: — Меня в январе ранили. В руку. И теперь хотят отправить к чёрту на рога, потому что якобы рука у меня плохо работает. А она отлично работает! Я вот даже показать могу, если надо! Если не верите! Щёки её раскраснелись от волнения, глаза жёстко поблёскивали, заплетённые в косу кудри растрепались. Полковник несколько секунд без слов глядел на неё. — Где служили, в каком звании? — Старший лейтенант Фабиш, сто восемнадцатая… — Фабиш? — с неподдельным изумлением перебил он её. — Елизавета Фабиш? — Да. — Пойдёмте-ка со мной. Он развернулся на каблуках и, не дожидаясь её, двинулся по коридору мимо плотно закрытых дверей. Лиза одёрнула юбку, вскинула голову и поспешила за ним. Полковник явно узнал её, и это могло сыграть ей на руку. Рядовой так и остался стоять у лестницы, растерянно глядя им вслед. В кабинете полковник снял фуражку и, повесив её на вешалку, прошагал к массивному столу с обтянутой зелёным сукном столешницей. Лиза остановилась у двери. — Значит, старший лейтенант Фабиш, — задумчиво произнёс он и потёр пальцами подбородок. — Та самая снайперша, русская волчица. — Да. — Наслышан, наслышан. — Он сел на скрипучий стул. — И о подвигах ваших наслышан, и о вас. Не думал, что лично придётся встретиться… Лиза шагнула вперёд. — Товарищ полковник, помогите, пожалуйста. Ну не хочу я в тыл, воевать хочу. Нечего мне в тылу-то делать, поймите. — Понимаю. Вы садитесь, садитесь. — Он указал ей на стул и снял трубку с чёрного телефонного аппарата. — Сейчас разберёмся. Он коротко переговорил с кем-то, и через две минуты в кабинет принесли белую картонную папку. Полковник развязал тесёмки, перебрал листы бумаги, пробежался глазами по строчкам. Лиза напряжённо ждала, сжав на коленях руки. Только и этот не выставил вон, не погнал поганой метлой! Ей на фронт надо, к Промахновскому, а не тут отсиживаться. — Тут вот бумажечку приложили, — сказал полковник. — Написали, что ранение у вас не тяжёлое было, но с последствиями. Нерв повреждён, владение рукой ухудшилось. Как стрелять-то будете? Лиза вскочила. — Так левая же рука! — пылко возразила она. — А для снайпера правая важна. — Возможно. — Он снова стал читать бумажки. — Скажите-ка мне, Фабиш, с чего бы у вас рвение такое? Баба, а на фронт проситесь. — А что, раз баба, то недочеловек, значит? — вспыхнула Лиза. — Нам, товарищ полковник, знаете ли, тоже чувство долга знакомо! Я тоже родину защищать хочу, тем более, делать это я хорошо умею! Полковник тихо засмеялся и, захлопнув папку, сцепил пальцы замком перед собой. — Правильно. У наших бойцов какая задача? Как можно больше врагов, фашистов, что к нам без спроса зашли, в крошево превратить. Любой ценой. Землю отстоять, страну. Вас, девок да женщин, детишек, стариков защитить. Верно? — Конечно! — подтвердила Лиза. — И именно это я и хочу делать! Он с полуулыбкой поднял палец вверх. — Я знаю, что вы хороший боец. У вас, Фабиш, дар. С этим родиться нужно, научиться такому невозможно. Мои бойцы с вашим именем на устах в атаки ходили. Думаю, такие умельцы на фронте нам нужны. Лиза с облегчением заулыбалась. — Так вы поможете? — Отчего ж талантливому снайперу не помочь, — согласился полковник. — Ещё как помогу! А то, что девка, так и лучше даже. Больше стыда бойцам, больше рвения. — И повторил: — Помогу. И он не обманул. Через неделю Лизу снова вызвали в военкомат и вручили предписание и солдатскую книжку. Она отправлялась на Западный фронт, но не под Жиздру, как хотела, а к Воронежу. Полковника встретить ей не довелось, поэтому разрешения перевестись в другую часть пришлось спрашивать у вредного майора. Тот, сжав тонкие губы, недовольно глянул на неё и сухо бросил: — У нас тут не магазин, чтоб выбирать. Куда выписали, туда и отправляйтесь. — Да поймите же вы, — попыталась убедить его Лиза. — Жених у меня в шестнадцатой армии. Ну войдите же в положение, товарищ майор! — Отставить. Развели тут хрен знает что. Тоже мне, декабристка выискалась, за любимым она в Сибирь… — Он запнулся, оттянул двумя пальцами воротник нового кителя с погонами. — В Жиздру собралась. Так и ничего и не добившись, Лиза отправилась восвояси. Она понимала, что поступает неправильно, и за такие проделки решение о её отправке на фронт могут и поменять, а то не ровен час и под трибунал загремит. Армия не то место, где можно поблажки выпрашивать. Она скрипнула зубами. Придётся ехать туда, куда направили, вариантов нет. Эшелон шёл почти сутки. Лиза дремала, прислонившись плечом к обшитой деревянными рейками стене вагона и прижимая к себе винтовку. Новобранцы галдели, шастали туда-сюда, играли в карты, но она не обращала на них внимания. Ей снился Промахновский, и она улыбалась ему сквозь сон, а он играл на гармошке ритмичный весёлый вальс.

***

Когда до Кёнигсберга оставалось около сорока километров, в полку скомандовали привал на полчаса. Лиза с облегчением скинула с плеча винтовку и опустилась на сырую, поросшую первой весенней травой землю. Сладко пахло первыми побегами молодого клевера и расцветающей сирени, а в голубом небе мирно дремали белые облака. Они были похожи на сладкую вату, которой Лизу угощал в детстве отец. По почти незаметной тропинке, что тянулась через поле, юркали жучки и зелёные ящерки, прыгали весело кузнечики. Лиза вытащила из-за пазухи недописанное письмо и огрызок карандаша. Графитовый грифель последнее время отказывался писать, крошась о бумагу, и буквы выходили неровными и смазанными, как у первоклашки. Хорошо хоть, чистые листы нашлись — «одолжила» старенькая морщинистая фрау из попавшегося им по пути посёлка, а то и писать пришлось бы на обрывке газеты. Бумага была добротной: плотной, отменного немецкого качества, и белой как кость. Рядом плюхнулся Антон Баташёв, пулемётчик, переведённый совсем недавно из другой части. Обхватив руками свои колени, он задрал голову и мечтательно посмотрел в небо. — Эх… вот хорошо вот так просто сидеть, да? — Угу, — промычала Лиза и осторожно коснулась грифелем бумаги. Как и следовало ожидать, тот переломился, и она тихо чертыхнулась сквозь зубы. — О, письмецо пишете. Так вот у меня карандашик имеется. — Баташёв извлёк из нагрудного кармана обломок карандаша, по виду мало отличающийся от Лизиного. — Хорошо пишет. Попробуйте. Он у меня уж год как. — Спасибо, — пробормотала она. Писал Баташёвский карандашик и правда лучше, во всяком случае, не ломался. Лиза согнула лист бумаги пополам и положила на колено. Письмо от Промахновского она получила ещё неделю назад, и всё никак не находила времени на ответ. Слегка пожелтевший, потрёпанный треугольничек лежал на дне её подсумка — там же, где и все остальные его письма. Лизе казалось, что они помогают ей, добавляют сил и смелости. И когда волнение снова охватывало её, она вытаскивала их и медленно перечитывала одно за другим, шёпотом повторяя каждое слово. «Встретимся, Лизок, обязательно встретимся. Конечно же», «Я тебе обещаю, что найду тебя после победы», «Ты только там роман с кем-нибудь не закрути, а я тут не закручу». Читая последнюю фразу, Лиза явственно представляла, как уголки его губ приподнимаются в улыбке, а в глазах вспыхивают так хорошо знакомые хитроватые искорки. К ним подсел ещё один боец — тоже пулемётчик, Игорь Шираза. Чёрные, как смоль, волосы и монгольского типа скулы выдавали в нём азиатское происхождение. — Что, товарищ старший лейтенант, милому-любимому пишете? — дружелюбно поддел он Лизу. — Не твоё дело, рядовой, — не отрываясь от письма, ответила та. — Простите, товарищ старший лейтенант, впредь не повторится. Некоторое время все трое хранили молчание. Солдаты бряцали котелками, хохотали, играли в шашки. Кто-то тоже писал письма, кто-то решил вздремнуть. Затяжные бои на границе Германии унесли жизни почти половины полка, и теперь они шли на соединение с тридцать девятой стрелковой дивизией. — Убило Сашку-то, — снова заговорил Шираза, на этот раз с ноткой грусти в голосе. — А мы навродь как и подружились с ним. Жалко парня. Двадцать три всего годков-то было. Лиза вздрогнула. — Какого Сашку? — Ну дак Зубкова же, — ответил Шираза. — Зубков Сашка. Немец в упор расстрелял. — А-а… — Лиза прижала ладонь ко лбу и покачала головой. На имя Саша она последнее время реагировала весьма бурно. — Да, точно. — Жалко Зубкова, — продолжил Шираза. — Молодой был, жить да жить. — Погибнуть за отечество — подвиг, — протянул Баташёв. — Но жаль, да… Они снова помолчали. — А вот ты, Антоха, откуда родом? Я дак с Рязанщины, например. — Из Крыма, — вздохнул Баташёв. — Севастополь. — Ого! — присвистнул Шираза. — Чай не наша деревенька-то! Большой город, да море небось близко? Я читал, Крым на море стоит, на этом… — Он пощёлкал пальцами. — На Чёрном, во! — Близко. А ещё много чего у нас есть. Дворцы, заливы, даже вот античный город есть. Херсонес называется. Шираза задумался на секунду. — Чудное какое название-то. Херсонес. И звучит-то как ругательство какое… Баташёв засмеялся. — Нет. Это достопримечательность. Остатки древнего греческого города. — Остатки? — не понял Шираза. — Енто как? Разрушили город что ли? — И рассердился: — Немцы поди, скоты такие! Головы бы им всем да поотверчивать! — Не немцы, — принялся объяснять Баташёв. — Его время разрушило. Херсонесу шесть тысяч лет. Развалины одни и стоят. — А-а-а! Ну дак и у нас в деревне развалин полно всяких разных. Дома да баньки старые, сараи — сколь угодно! Идёшь, глядишь, тут развалины, там развалины… Баташёв весело расхохотался. — Не понял ты, дядь Игорь. Античные это развалины. Есть разница между обычными и античными. — Да какая уж разница-то! — насупился Шираза. — Развалины они и есть развалины. — А тут античные, — настаивал Баташёв. Шираза нахмурился, сорвал молодую травинку и стал растирать её пальцами. Его явно смущала собственная неосведомлённость — откуда простому деревенскому мужику знать, что такое античность? Лиза свернула дописанное письмо в треугольник и спрятала в карман. Отправит при первой же возможности, а сейчас нужно идти дальше. Впереди — Кёнигсберг. — Всё равно немчурятам надо бошки-то поотверчивать, — не сдавался Шираза. — Поганые их бошки, у-у! — Поотверчиваешь, — со смехом согласился Баташёв и тоже вскочил на ноги. — А Сашку жаль, — снова посетовал Шираза. — Зазря парнягу загубили. Друг мне был… Вот оно на войне-то как? Два раза словечком перекинулись, всё, считай друзья. А назавтречком нет твоего друга больше. Вот был полчаса ещё назад, ходил, дышал, планы какие строил на жизнь, девку любил, удобство-неудобство какое испытывал… — Он со вздохом покачал головой. — А потом бац и нетуть ентова человека. Лиза уже не слышала его философских размышлений. Она направлялась к командиру полка, чтобы попросить у него разрешения расквартировать солдат в ближайшем посёлке. Люди устали, вымотались, и им просто необходим был хотя бы короткий отдых. Километров через семь они вышли на огромное пепелище, что серым пятном лежало прямо посреди поля, ограждённое высоченными столбами с колючей проволокой. Сохранились и почерневшие от копоти и гари металлические ворота, и стены кирпичных построек. Кое-где ещё стелился по земле клочкастый чёрный дым, остро пахло жжёной резиной, тлели, вспыхивая змейками красных искр, обгоревшие доски. Полк прошёл мимо — дали команду не останавливаться. Сапоги утопали в сером пепле. Он поднялся огромным клубом от сотен шагающих ног и повис в воздухе подобно трепещущим крупным снежинкам. Что-то блеснуло среди этого серого пепельного моря, и Лиза склонилась к земле. В пепле лежали две красные звёздочки с пилоток. Она, сама не зная, зачем, подняла их и сжала в кулаке. Внутри поднялась знакомая волна жгучей ненависти. Значит, тут сожгли людей… советских военнопленных. Зубы непроизвольно сжались. Лиза зашагала дальше. Острые края звёздочек впивались в кожу подобно маленьким лезвиям, но она не чувствовала боли. — Ой! — испуганно воскликнул кто-то сзади. — Да у вас кровь идёт, товарищ старший лейтенант! Лиза посмотрела на свою руку. И правда, кровь. Она струилась по ребру ладони тоненькими рубиновыми струйками и ползла по запястью. Лиза разжала пальцы. Звёзды тоже измазались в её крови. Девушка спрятала их в карман брюк и на ходу вытащила из подсумка бинт. Позже она узнала, что они прошли через сожжённый нацистами трудовой лагерь «Берту». Немцы сожгли его за несколько дней до их прохода, чтобы уничтожить следы своих преступлений. Привал на ночь полк сделал прямо в открытом поле. Дурманяще сладко благоухали первые весенние цветы, тянули к чистым небесам на тонюсеньких стебельках свои хрупкие пёстрые бутончики, готовясь вот-вот раскрыть нежные лепестки и показаться во всей красе. Сумерки окутали разбитые наспех походные палатки, прильнули к языкам костров, растеклись по притихшей в предвестии ночи местности. Свежий ветерок перебирал травинки, гнул их к земле и шаловливо путался в кронах редких молоденьких деревцев, чьи ветки были усыпаны набухшими клейкими почками. Лиза долго смотрела на две красные звёздочки в своей ладони — всё, что осталось от некогда живых людей. Даже имён их они никогда не узнают. Хотелось плакать. Ненависть жгла душу напалмом. Ту самую душу, где жила ещё и любовь, где трепетные чувства и щемящая сердце нежность соседствовала к удушливым, раздирающим на части чувством злобы. Она плескалась через край, застилая глаза пеленой, и Лиза не знала, что с ней делать. Нельзя за такое отомстить, потому что бесчеловечность врага давно уже перестала чем-то измеряться. Не хватит мести, не сможет она принять такой размах, чтобы хоть как-то сравнится с этой зверской лютой… Да и нужно ли мстить? Стоит ли выжигать саму себя изнутри ненавистью и злостью? Она задрала голову и посмотрела в темнеющее небо. Лиза так долго жила и дышала этими отравляющими чувствами, что теперь не могла представить своё существование без них. Утро было звонким и ярким. Отдохнувшее солнышко весело сияло над горизонтом. Полк зашагал дальше. Приподнятое, боевое настроение солдат было заметно невооружённым глазом — они задорно болтали, обменивались шутками и смешными историями из жизни. В середине дня они, наконец, соединились с дивизией и взяли чёткий курс на Кёнигсберг, но в одном из небольших поселений, что попадались на пути, решили сделать привал. Уже вечерело, и, хоть до города оставалось не больше пяти километров, начальство заключило, что бойцам требуется отдых. Шутка ли — почти две недели через непролазные леса и поля. Местные в испуге попрятались по домам, аккуратная, засаженная разномастными цветами улица пустовала. Лизу и находящийся под её командованием снайперский взвод расположили в небольшом домике. Стены сияли свежей побелкой, низкое деревянное крылечко буквально утопало в цветах. Пока переводчик разговаривал с хозяевами — молодым мужчиной и его беременной женой — Лиза вошла в тесную, застланную потёртым ковриком прихожую. Первая же дверь вела в кухню, у дальней стены тянулась вверх деревянная полированная лестница с крутыми ступенями. Она неспеша обошла все комнаты, которых оказалось шесть, заглянула в заставленный разнокалиберным хламом пыльный чулан. Стопки тарелок, старые книги с выцветшими обложками, несколько мётел, вёдра — ничего интересного. Из гостиной доносились громкие голоса. — …И сыграть могёшь? Вот прямо могёшь? — Могу. Я же в музыкальной школе учился, с отличием закончил, между прочим. — Ну тады сбацай. — Да, давай, сбренчи что-нибудь! Лиза подошла к распахнутым настежь двойным раздвижным дверям и остановилась. Солдаты сгрудились кучкой вокруг сидящего за стареньким поцарапанным фортепьяно Баташёвым. Он стащил с головы пилотку, сунул под погон и принялся вдохновенно перебирать белые клавиши. Лиза зачарованно слушала прекрасные звуки, что выскальзывали из-под его порхающих пальцев, наполняя сердце тревожным щемящим чувством — будто прямо в груди пробили дыру, и музыка тонула в её чёрной вязкой глубине. Фортепьяно умолкло. Баташёв замер над инструментом, задумчиво глядя прямо перед собой. — Так давно не играл… думал, не вспомню уже… — А что енто за музыка была? — полюбопытствовал Шираза. — Красивая какая, аж прямо вот… за душу взяла, вот! Он хлопнул себя ладонью по груди. Баташёв широко заулыбался. — Вагнер это. — А давай ещё чё-нить сбренчи, — попросил другой солдат. — Уж больно ладно у тебя выходит. — Нет, — принялся отпираться Баташёв. — Давайте не сейчас. Мне вспомнить надо, приноровиться, так сказать, заново! Не могу я сейчас. Солдаты окружили его плотным кольцом и загалдели, требуя продолжения. Баташёв с растерянным взглядом крутил головой в разные стороны, продолжая упрямиться, но потом всё-таки сдался и заиграл вновь. Лиза вошла в комнату. Один из солдат отдал ей честь, и она, коротко кивнув в ответ, прислонилась плечом к стене. Размеренно качали большим медным маятником часы у стены, рядом цвёл в кадке какой-то цветок. Шторы на окне были плотно задёрнуты. По обоям змеился изящный рисунок из тонких переплетающихся линий, а в гранях люстры переливались серебром лучи дневного света. Напротив фортепьяно стоял громоздкий, покрытый клетчатым пледом диван. И вдруг она почувствовала на себе чей-то взгляд. Через проём двери на неё смотрел какой-то парень. Смотрел с ужасом, с диким испугом в расширившихся глазах, прижимая к горлу руку. На мертвенно-бледном лице не было написано никаких эмоций. Лизе потребовалось всего пару секунд, чтобы узнать его. Они встречались дважды — в самом начале войны и на подступах к Ленинграду. И вот судьба зачем-то снова соединила их пути, свела под одной крышей — совсем как тогда, в Брестской крепости. Только теперь Лиза была не испуганной, дрожащей от страха девчонкой. Она возродилась из пепла сожженного врагом отчего дома, чтобы предстать сейчас перед ним настоящим, не призрачным мстителем. И парень понял это — по её глазам. Позади него стояла девушка. Круглый живот выпирал вперёд. Она прятала руки под передником и нерешительно переминалась с ноги на ногу, будто не зная, оставаться ли ей на месте или уйти. Повинуясь странному порыву, Лиза шагнула вперёд, рука автоматически потянулась к кобуре на боку. Парень, наоборот, отступил, а через секунду стремглав бросился из комнаты. Лоб пылал. Лиза прижала к нему прохладные пальцы и, глубоко втянув в себя воздух, задержала на мгновение в лёгких. Да уж, удивительная, всё-таки, штука жизнь. Если б не война, они никогда бы не встретились, не стали врагами, даже не зная имён друг друга, и их дороги никогда бы не пересеклись — ни на единое мгновение, ни на единый взгляд. Беременная девушка тоже предпочла ретироваться. Лиза не стала её останавливать — зачем? Пусть идут. И пусть никогда, никогда, никогда больше не встретятся ей! И вдруг она поняла: ненависть больше не владеет ею. Та самая жгучая злоба к врагу, что душила её все эти бесконечно долгие годы, ушла, растаяла, как папиросный дым, и вместо неё в душе загорелся лучик надежды. Лиза больше не хотела смотреть назад. Не хотела вспоминать. И больше не жаждала мести. Все последние месяцы она искусственно поддерживала в себе эти чувства — потому что боялась потерять смысл жизни. Ведь именно войной и возмездием она жила прежде, а теперь хочет двигаться в будущее. Потому что там — Сашка, там — их семья и не рождённые ещё дети. Парень отыскался часа через два, на втором этаже. Солдаты отдыхали, и Лиза решила осмотреть библиотеку, что заметила, когда обходила дом. В узком длинном помещении царила тишина, сквозь щель между шторами проникал золотистый лучик солнца, а в нём мелкой мошкарой роились пылинки. С полок высоких, до самого потолка, дубовых шкафов на неё глядели книжные корешки, рядом тосковала стремянка. Парень, согнувшись, сидел на стуле у окна и безжизненным взглядом смотрел прямо перед собой. В глазах всё ещё сохранились остатки испуга. Лиза нарочито громко хлопнула дверью, и он вздрогнул, поднял голову. Она прошагала к нему через всю библиотеку, ища в кармане найденные на пепелище звёзды. Половицы устало стонали под подошвами кирзовых сапог. — Вот. Смотри, немец. — Лиза протянула к нему руку ладонью вверх. Звёздочки тускло блеснули красным отсветом. — Это то, что сохранилось от живых людей. Этих людей ваши звери сожгли живьём. Парень отпрянул, но она не убрала руку. С полминуты он напряжённо ощупывал её осторожным взглядом, затем медленно покачал головой. — Ихь ферштейн нихьт. — Не нужно тебе понимать. Ты смотри. Она взяла звёзды и ткнула ими ему под нос. Он выпрямился и отогнулся назад, будто не желая глядеть на них, и затрясся крупной дрожью. — Да не призрак я, — догадалась Лиза и положила другую руку ему на плечо, чуть сжав пальцами. — Из плоти и крови. Настоящая, как и ты. — Вальтер, — чуть помедлив, сказал он и ткнул себя в грудь. — Унд зи? — Елизавета. На его губах мелькнуло подобие улыбки. Он несколько раз повторил её имя, пробормотал ещё что-то на немецком и встал. Лиза взяла его ладонь, вложила в неё красные звёздочки и сжала в кулак. — Пусть они останутся у тебя. И вышла из библиотеки. Мстить? Нет. Он сам себе отомстит, когда поймёт, какие зверства творила его родина. Настырно ныли старые раны. Последнее время Лиза стала слегка прихрамывать на одну ногу — ту самую, которую прострелил немецкий снайпер во время первого учебного задания с Промахновским, хотя от пули практически не осталось шрама. Она подошла к лестнице и ступила на верхнюю ступеньку. Неплохо бы подкрепиться чем-нибудь — желудок настойчиво урчал, требуя пищи. Взвод отдыхал, и в доме висела сонная тишина, только снаружи тарахтели полуторки да раздавались громкие голоса. У выхода дежурил на посту часовой, из кухни доносился треск рации и быстрый пищащий перестук ключа радистки. Лиза принялась открывать кухонные шкафчики в поисках чего-нибудь съестного, но отыскать удалось только два кусочка сладкого яблочного пирога и остатки кукурузной каши — мамалыги. Кажется, и до Германии докатился голод. Она нетерпеливо запихала в рот сразу полкуска пирога и принялась пережёвывать. И тут спокойную тишину разорвал истошный женский крик. Лиза вздрогнула от испуга и, резко развернувшись, встретилась с недоумённым взглядом радистки. — Что это?.. Та пожала плечами. Через мгновение крик повторился, и они, не сговариваясь, кинулись в глубину дома. В одной из комнат у стены корчилась, обхватив руками живот, беременная девушка. На лице крупными каплями блестел пот, губы побелели, глаза лихорадочно блестели. Лиза растерянно застыла на пороге. — Хельфен зи мир! — надломленным шёпотом попросила девушка, увидев её. — Биттэ зи! — Кажется, она рожать надумала, — спокойно сказала радистка. Девушка снова завопила — громко, с надрывом, крепко сцепив зубы. Вопль напоминал крик раненого животного. Откуда-то появился парень и бросился к ней. Она вцепилась в него, как в спасательный круг, и что-то быстро-быстро заговорила, а он подхватил её на руки и уложил на узкую деревянную кровать. Кто-то из солдат догадался позвать военврача, и тот закрылся с девушкой в комнате. Из-за белой деревянной двери продолжали рваться вопли, и Лиза, чтобы не слышать их, вышла во двор. Вечерняя прохлада тут же окутала её приятным лёгким покрывалом. К утру девушка, наконец, родила, а Лиза получила письмо от Промахновского. Врач вышел из комнаты, пошатываясь от усталости, отёр со лба пот и сердито проворчал: — Возись тут с этими немками. Понаделают детей от фашистов, а я потом мучайся. — Вас никто не заставлял, — напомнила ему Лиза. — Приказали бы оставить её одну? Померла б. С этими словами он удалился, недовольно бурча себе что-то под нос. Лиза достала из кармана треугольник и развернула. Письмо было написано на хорошей качественной бумаге мелового цвета — видимо, трофейной — и состояло всего из десятка строчек. «Дорогой мой Лизок. Ты беспокоишься за меня, я беспокоюсь за тебя. Наверное, так будет до тех пор, пока мы не встретимся, но никто не знает, когда это случится. Конечно, хотелось бы побыстрее… Сообщаю тебе, что мы с боями подступили к Вене, и я могу смело предполагать, что скоро наступательная операция будет закончена. Немцы бегут в панике, разгромили мы уже не меньше пятидесяти их батальонов. И это только мы. Беспрестанно думаю о тебе, мысленно составляю письма, иногда даже сочиняю стихи, вот только писать не всегда есть возможность — отсутствует то бумага, то карандаш. Сейчас пишу практически из окопа, на коленке. Улыбаюсь. Потому что в такие моменты мне кажется, что ты рядом. Люблю тебя, моя Лизаветушка! P. S. Помнишь, как в песне поётся? Ты ждёшь, Лизавета, от друга привета, ты не спишь до рассвета, всё грустишь обо мне. Одержим победу, к тебе я приеду на горячем вороном коне!» Лиза улыбнулась и перевернула испещрённый неровным мелким почерком листок. На другой стороне была короткая приписка: «Новости иногда с других фронтов быстро доходят. Елесина Витьку (помнишь его?) убили. Где — не знаю. Жаль, не успели мы друг у друга прощения попросить». В груди внезапно разлилась оглушающая пустота. Лиза медленно спрятала письмо обратно в карман и уставилась перед собой немигающим взглядом. Днём раньше от отца она узнала, что ещё год назад погиб её бывший командир Левашов, а напарница Катя, с которой она начинала свой боевой путь, ослепла — осколки снаряда выжгли ей лицо до костей. Художник «Окопного Орешка», Левченко, был замучен гестаповцами ещё в сорок третьем. В том же году связистка Аня, смешливая курчавая девчонка с весёлым переливчатым смехом и ямочками на щеках, покончила с собой в госпитале после того, как её изнасиловали шестеро немцев. Говорили, что она вся была изуродована и обезображена — они тушили об неё сигареты и резали лицо ножами. О её судьбе Лизе стало известно случайно: рассказала соседка по койке, когда она сама лежала с ранением в тыловом госпитале. Перед смертью Аня отдала ей свой маленький кулончик в виде бабочки и попросила вместе с фотографией отослать жениху. По фото Лиза её и узнала, а потом ещё долго не могла поверить, что это правда. Анька, неугомонная, живая, энергичная, полная надежд и далеко идущих планов на будущее, всё стояла и стояла у неё перед глазами, и проглотить вставший в горле твёрдый ком никак не получалось. А сейчас все те, с кем она служила, с кем сводила её на одной дороге война, один за другим прошли перед ней. Елесин, Левашов, Левченко, Аня… И она улыбалась в ответ на их добрые улыбки, смаргивая набегающие слёзы. Появилась и Лида. Она склонилась к ней и нежно прикоснулась к щеке полупрозрачными пальцами, а потом растаяла в мгновение ока. Лиза была абсолютно одна в комнате.