Когда была война

— Вода в Ладожском озере всегда чистая, до самого дна, — говорил Левченко, набрасывая огрызком карандаша очередной рисунок в «Окопном Орешке». — Но и всегда холодная такая, что бр-р-р. Даже летом. Помню, сопляком был, ездил к дядьке в гости в Ленинград, и повёз он нас как-то сюда. Так я купаться не смог! — Он засмеялся. — То бишь, купался, а потом месяц с воспалением лёгких лежал. Ух намёрзся! Лиза не слушала его. Она читала «Войну и мир», которую откуда-то принёс для неё Промахновский. Книга была почти не потрёпанной, с целой обложкой и листами — солдаты не успели растаскать их на самокрутки. Знаменитый роман Толстого Лиза уже читала — в школе, но тогда воспринимала его совсем по-другому. Сейчас ей был понятен весь трагизм, вся та страшная драма, которую писатель раскрыл перед читателем, а в школе она поняла только лишь любовную сторону. Наверное, потому, что тогда у неё мозги и были забиты этой любовной чушью. Снаружи бушевала январская метель. Суровый северный ветер швырял пригоршни снега, закручивал их жгутом и подбрасывал вверх, бесновался что есть силы. Мелкие снежинки не могли сопротивляться ему. Они уносились к нависшему низко небу и бесследно таяли — маленькие, беспомощные и слабые, не способные сопротивляться власти безумного урагана. — …А потом как форскнули! — громко захохотал Левченко. — Только их и видели! Да-а… было дело такое… Он отложил журнал в сторону, извлёк из кармана мятую самокрутку и взял коптилку. Взвился тоненький серый дымок, запахло жжёной бумагой. Елесин в углу тихонько пиликал на гармошке, притопывая носком сапога себе в такт и перебирая клавиши, а Лиза устроилась на жёсткой скамейке у стены. Скудного света коптилки не хватало, и ей приходилось напрягать зрение, чтобы различить мелкие буквы. — Вы бы, товарищ старший лейтенант, не читали в темноте-то, — сказал Елесин. — Глаза себе попортите. Лиза захлопнула книгу, размяла затёкшие мышцы спины. — И то правда. Промахновский принёс с улицы наполненный снегом котелок и, поставив его на печку, стал греть у огня руки. На лице дрожали тени, делая его будто высеченным из камня — грубым и угловатым. — Знаете, что, ребят, — как-то неохотно проговорил он. — Я думаю… попрощаться нам перед операцией надо. — Тю! — Левченко вскинул на него глаза. — Чегой-то нашло на тебя, старшина? Промахновский неопределённо пожал плечами. — Не знаю. Морок какой-то. Как предчувствие дурное. Елесин перестал играть и уставился на него немигающим взглядом, в котором ясно читалось плохо скрываемое раздражение. — Ты раньше времени-то нас не хорони. Эва, в могилы уже уложил, молодец какой! — А я, может, о себе говорю, — возразил Промахновский и резко повернулся к нему. — И вообще, сиди и молчи, а то шибко умный выискался. Последнее время их и без того не лучшие отношения стали совсем напряжёнными и натянутыми, личная неприязнь друг к другу была заметна невооружённым глазом. Лиза не знала, но догадывалась, что причиной тому служила она сама. Не поделили они её. Точнее, поделили. Не в Витькину пользу. Лиза встала. Не хватало тут только взаимной ненависти и вражды на почве ревности. Не на гражданке. Недопустимо такое в армии, да ещё и на войне, когда враг и так со всех сторон давит. — Давайте-ка, товарищи бойцы, отправляться спать. На сон у нас всего-то шесть часов, а проспать «Искру» никак нельзя. — Есть отправляться спать, товарищ старший лейтенант! — сверкнул улыбкой Елесин, за что получил злобный взгляд от Промахновского. Лиза, не обращая на них внимания, закуталась в шинель и вышла. Ветер тут же наотмашь ударил по лицу и взметнул вверх выбившиеся из косы пряди волос. Она зажмурилась. Льдистые снежинки мельтешили белой мошкарой в густой вязкой мгле. На плечо легла чья-то рука, и Лиза обернулась. Рядом стоял Промахновский. Нос и уши уже успели раскраснеться на морозе. Она коротко шагнула к нему и молча прильнула всем телом, приникла щекой к плечу, а он сжал её в надёжных сильных объятиях. — Саш, действительно, что на тебя нашло? Что за прощание ты устроил? Он вздохнул, пробормотал что-то едва слышно и ещё крепче прижал её к себе. — Домой бы тебя отправить. Нечего бабам на войне делать. Вот что. — А нет у меня дома. — Лиза подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Сгорел он давно. Так что отправлять меня некуда. — В тыл, — не сдавался Промахновский. — Я, может, воевать хочу, — хмыкнула она. — Личные у меня, понимаешь ли, к каждому немцу счёты. — Личные счёты!.. Они направились через крепостной двор к Флажной башне. Метель разбушевалась вовсю, поглотила всё пространство вокруг и яростно завывала, словно стремясь запугать их, заставить бежать в страхе. Путь занял минуты три, но и за это короткое время Лиза успела промёрзнуть насквозь. Промахновский долго растирал её руки в попытке согреть, а она ничком лежала на койке, пялясь в потолок. Последнее время её всё сильнее охватывало отстранённое безразличие, которое то ли пугало, то ли наоборот, радовало. Она не перестала ненавидеть врага, но стала по-другому, не так, как раньше, ненавидеть войну. Мысли о справедливом возмездии больше не появлялись, более того, они стали казаться Лизе восторженно глупыми и напыщенными, исполненными жуткого пафоса и фарса. Ну какое, к чёрту, возмездие? Выгнать бы гитлеровцев поскорей да зажить обычной жизнью — вот, что им требуется. А возмездиями пусть бог или кто там над людьми главный занимается, не её это дело. Всех немцев она в одиночку всё равно не покарает, так что кара должна их сама как-нибудь настигнуть. Без её непосредственного участия. Утром, едва только начало светать, гарнизон занял свои боевые позиции. Лиза не спала уже давно — за всю ночь ей удалось только пару часов вздремнуть. Она всё думала и думала о войне, о будущей победе, о мирной жизни. А вдруг мир не наступит никогда? Только временное перемирие — чтобы отдышаться, набраться новых сил и опять ринуться в смертельный бой? Почему люди вообще воюют друг против друга, что побуждает их брать в руки оружие и идти убивать? Власть, политика, идеи и убеждения — чего они стоят, когда на твоих глазах погибают юные парни и девчонки? Патриотично ли мёрзнут в окопах бойцы, с мыслями ли о возвышенной государственной идее терпят жуткий голод, вшей и бесконечную вездесущую грязь? Нет, каждый на войне сражается за самого себя. За право просто жить так, как хочется, за синее небо над головой, за простор пшеничных полей и ширь зелёных лесов. Сражается, чтобы растить своих детей. За возможность ходить открыто и ничего не боясь. Операция началась ровно в семь утра по московскому времени. Орешку в ней отводилась вспомогательная роль: поддержать огнём на первом этапе силы второй ударной армии. Были подготовлены пушки и гаубицы. Лиза с Промахновским почти четыре часа пролежали на позиции, не отрываясь от прицелов. Одним из командующих «Искрой» был Жуков. И провалить её они не имели права — не только потому, что операция была разработана с особой тщательностью и вниманием, но и потому, что следил за ней лично Сталин. Стратегически важно обеспечить Ленинграду железнодорожную связь со страной, иначе потом придётся немыслимо извернуться, чтобы выбить немцев прочь. Они и без того чувствуют себя тут хозяевами. Пришла пора показать, чья на самом деле это земля. Но полноценно поучаствовать в операции Лизе не довелось. Когда началось массовое наступление и заговорили пушки Орешка, немцы принялись яростно обороняться. На крепость обрушился шквал артиллерийских ударов, и один из осколков перебил ей плечо. Лиза почувствовала боль не сразу; только по руке, от ключицы до запястья, пробежал неприятный холодок и обхватил за шею невидимыми щупальцами. Пальцы разжались, и винтовка соскользнула на пол. Она оттянула воротник гимнастёрки, хватая ртом внезапно пропавший воздух, и глянула на своё плечо. Кровь хлестала фонтаном. В глазах потемнело, и Лиза в панике ухватилась за выступ в стене. Тёмно-бордовые пятна быстро расползались по ткани рукава и на груди, крупные капли падали на пол и впечатывались в сковавший его тоненький слой синеватого льда красными кляксами. — Саша… — позвала она. — Саш… Он порывисто обернулся. Тело стало ватным, обмякло, и Лизу утянуло в чёрную пропасть. Сознание появлялось короткими проблесками. Словно сквозь плотный слой тумана она видела испуганное, побледневшее лицо Промахновского. Он бежал куда-то, неся её на руках, и хрипло, с надрывом говорил: — Терпи, терпи, Лизонька! Терпи, моя хорошая! Почти пришли! Сейчас, Лиза! Сильно трясло. Ей почему-то вдруг подумалось, что ещё совсем недавно она тоже тащила его, раненого, в укрытие, а теперь вот они поменялись местами. Вновь поднялась туча красной пыли и угрожающе нависла над гарнизоном. И будто раскаты грома громыхали где-то взрывы, стрекотали сухо автоматные очереди. Губы растянулись в слабой улыбке. — Сашка… Потом её сковала невыносимая боль. Хотелось кричать, но Лиза не могла издать ни звука — сдавило грудь, руки и ноги опутали невидимые, но прочные цепи. Из обступающей её со всех сторон пелены раздавался знакомый голос военврача, воняло нагретым спиртом и ещё чем-то непонятным, горьким. В поле зрения мерцал тусклый белый огонёк свечи. Он становился всё меньше и меньше, удалялся от неё, пока не превратился в колеблющуюся точку и не исчез совсем. Лиза порывалась встать, но не могла шевельнуть даже мизинцем. Тело перестало повиноваться ей. Возвращение в реальность было болезненным и тяжёлым. По левой стороне груди растеклась острая ноющая боль, спину ломило, по лицу градом струился пот. Во рту пересохло, и сглотнуть никак не получалось. Лиза кое-как разлепила свинцовые веки и тут же снова смежила их — дневной свет казался нестерпимо ярким, резал глаза. Она с трудом вдохнула и отвернулась. Воздух тоже стал другим — густым, тягучим — и никак не хотел проходить в лёгкие. Каждое, даже самое малейшее движение причиняло боль, которая безжалостно впивалась в тело горячими щипцами. Она лежала одна в медчасти. Снаружи, за тяжёлой кованой дверью, царила тишина, в узкое окошко протискивались лучи холодного солнца. Лиза снова открыла глаза и увидела кусок удивительно синего для зимы неба, на котором висели похожие на рваную вату облака. В голове отчаянно гудело. Заглянул Промахновский. — Лизок! — обрадованно воскликнул он, увидев, что она пришла в себя. — Слава богу! Она слабо улыбнулась ему и поманила к себе здоровой рукой. Он вошёл и сел на край койки, взяв её руку в обе ладони. Глаза светились облегчением и счастьем. — Двое суток почти провалялась. Я испугался. — Ну, я же танк с прицелом, — напомнила ему Лиза и тихо засмеялась. — Как операция прошла? Промахновский поправил одеяло, нежно погладил её по волосам. Лизу тошнило, боль скручивала мышцы жгутом, и её хотелось снова провалиться в спасительную бездну без сновидений. Рука будто горела в огне. — Хорошо прошла, — ответил он. — Сбежали немцы, блокада прорвана. Уже поезда в Ленинград пошли. Потерь среди гарнизона у нас нет. — И, чуть подумав, с улыбкой добавил: — Из двести пятнадцатого телеграфировали. «Спасибо за огонёк» передали. Мы им крепко на переправе помогли. — Значит, на пятёрку, — обрадовалась Лиза. — Ага, — подтвердил Промахновский. — Говорят, всем ордена выдадут. Красного Знамени. Ну, или если не их, то Кутузова уж точно дадут. Через полчаса пришёл военврач. Размотав затвердевший от высохшей крови бинт, он внимательно осмотрел рану. На его лице не отражалось никаких эмоций, только кустистые брови сосредоточенно сдвинулись на переносице. В круглых очках в тонкой оправе дрожали смазанные солнечные блики. — Ну что? — слабым надломленным голосом спросила Лиза. — Жить буду? — Будете. — Он снял очки, сунул их в нагрудный карман и устало потёр глаза большим и указательным пальцами. — Ранение у вас не смертельное, но… — Что? — поторопила она его. — Возможно, не сможете владеть рукой, так как раньше. — Как понять? — Лиза попыталась приподняться, но боль не позволила этого сделать, уложив обратно на подушку. — Серединный нерв, кажется, повреждён, — несколько неуверенно ответил врач. Лиза разозлилась. — Кажется? Или что? Он встал, снова нацепил очки на свой длинный нос и сунул руки в карманы халата. — Елизавета Николаевна, у нас тут не многопрофильная больница. Я на весь гарнизон один, и ни оборудования, ни медикаментов у меня нормальных нет. — Но объяснить мне, что у меня с рукой, вы можете? — перебила его Лиза. Он отстранённо улыбнулся и чуть покачнулся на каблуках. — Давайте-ка я вас лучше комиссую по ранению. — Нет. Врач не ответил, просто вышел, тихонько прикрыв за собой дверь, и Лиза снова осталась одна. Понемногу вернулась способность мыслить ясно, и она испугалась. А что, если правда спишут? Но оказалось, что запаниковала она рано. Пальцы действительно не работали так, как прежде, но общей чувствительности не потеряли, да и важна для снайпера правая рука, а не левая. Лиза была одним из самых точных и результативных снайперов в армии, и списывать её никто не торопился. А на гимнастёрке добавилась третья нашивка за ранение. — У тебя уже на одну больше, — смеялся Промахновский, рассматривая её. — Эдак у меня жена героическая будет, а сам я не очень. Так себе буду. — А ты когда первое получил? — полюбопытствовала Лиза. Он небрежно махнул рукой. — Давно, ещё в сорок первом. На передовую нас с Бакарёвым отправили, вот там в окопе и прилетела пуля в бедро. Я тогда… в общем, боялся я тогда. Когда на моих глазах девятерых парней одной гранатой покосило. Лиза наклонилась к нему и, взяв лицо в ладони, заглянула в глаза. — Я вот предпочитаю не вспоминать. Потом, Саш, будем вспоминать. Сейчас некогда. С курса это только сбивает, назад тянет. Промахновский согласно кивнул и, немного помолчав, признался: — Если честно, я хотел, чтобы тебя комиссовали. Знаешь, как я испугался, когда тебя осколком этим..? Боялся, помрёшь. Кровищи море было! Я в жизни столько за раз не видал! — Не помру, — фыркнула Лиза. — Русскую волчицу со счетов не списывают. А ещё мне в Германию надо. Очень.

***

27 марта 1945 года. Окрестности Кёнигсберга, Германия.

Вальтер долго плутал по лесу. Им владели отчаяние и дикий, почти первобытный страх: он шёл вперёд уже шесть или семь дней, а деревья всё никак не расступались перед ним, и ему казалось, что ходит он кругами. Никаких признаков цивилизации или хотя бы малейшего присутствия людей, если не считать домик лесничего, на который он набрёл пару дней назад. Окна были выбиты, дверь болталась на одной петле, а внутри не нашлось даже обрывка так необходимого ему сейчас бинта. Только пустые банки из-под круп, осколки стекла и окурки на полу, да зачерствевшая, покрытая синей плесенью булка хлеба. От голода Вальтер сгрыз и её, и, передохнув, отправился дальше. По его расчётам, он был уже близко к Кёнигсбергу, но совсем не представлял себе, где именно находится. Сдаваться и опускать руки не хотелось. Он сел на усеянную палой прошлогодней листвой землю и, тяжело привалившись спиной к шершавому стволу дерева, порылся в карманах в поисках карты. Этот истрёпанный клочок бумаги был единственным, что Вальтеру удалось вынести из последнего боя. Впрочем, больше ничего ему и не требовалось. Плотная бумага набухла и потемнела от сырости. Он долго всматривался в нечёткие линии рек, дорог, очертания долин и лесов. В голове всё перемешалось, и сообразить хоть что-то не получалось, в глазах периодически темнело, уши закладывало. Мелкая мошкара роилась у лица, но у Вальтера не хватало сил, чтобы отмахнуться от неё. Лес дышал весенней свежестью и хрупкой тишиной, играл бликами солнечного света. Озарённая им листва мягко шумела над головой, а в её зелёной глуби беззаботно щебетали птицы. Вальтер аккуратно сложил карту, убрал обратно в карман — всё равно ничего понять не может — и глубоко втянул носом прогретый воздух. Пахло гнилью и сырой землёй. Ну что ж, делать нечего, придётся выбираться наугад. Другого варианта нет. Он поднялся на ноги и побрёл вперёд, практически не разбирая дороги. Уже ни имело никакого значения, куда идти, и если ему суждено умереть здесь, что ж, так тому и быть. Зато он останется героем в памяти родителей… и, возможно, других людей. Героем, который стоял до конца, обороняя свою родину от вторжения русских. Полк Вальтера был разбит наголову у границы неделю назад. Выжил только он — его откинуло назад и присыпало землёй от взрыва снаряда. Никогда, даже в самом страшном кошмаре, что мучили его все эти четыре года войны, ему и в голову не могло прийти, что когда-нибудь Германию придётся оборонять от СССР. Ведь фюрер обещал, что будет блицкриг, а фюреру Вальтер верил безоговорочно. Он обещал им быструю блистательную победу и триумф, наделы русской земли и славянских рабов. Обещал нерушимый тысячелетний Рейх — мощнейшую мировую державу. А вышло всё совсем не так. И, пробираясь сквозь густой колючий подлесок, что безжалостно, до крови царапал лицо и руки, Вальтер истерично смеялся вслух — то ли над собственной глупостью, то ли от сокрушительного разочарования и обиды. Лес подхватывал его смех, разбивал на осколки и растаскивал, превращая в эхо. Перед отправкой на фронт, в самом начале войны, он всё представлял себе по-другому. Даже сама война была в его воображении совсем не такой, какая она есть на самом деле. Он был молод, полон амбиций, готовым на великие свершения и подвиги. Он верил, что ему принадлежит весь мир, что за ним, как и за миллионами других молодых немцев, будущее — обязательно великое, светлое, прекрасное. Вальтер помнил, как, получив новенькую военную форму, долго щеголял перед зеркалом, рассматривал себя и так, и сяк, фантазировал, как возвращается на родину героем, как девушки восхищаются им, смелым и бесстрашным молодым воином, покрытым боевой славой и пылью победы. И вот он возвращается домой едва волоча ноги от голода и усталости, измотанный, истощённый, разбитый, в драной и настолько грязной форме, что на ней даже знаков отличия не разглядеть. Он не герой. Он никто. Все они теперь никто, просто кровавые клоуны, что плясали на сцене войны, корча из себя могущественных завоевателей. Лес неожиданно закончился, и Вальтер вышел на залитую солнцем, густо поросшую сладко пахнущим клевером полянку. Вдали виднелись несколько небольших деревянных домиков — поселение. Собрав последние остатки сил, он потащился дальше, хотя сомневался, что сможет дойти. За последние сутки он ослаб и измучился настолько, что не осталось даже мыслей, только зверские голод и жажда, да инстинкт самосохранения, который вопреки желанию упорно не позволял просто лечь на землю и позволить смерти вытянуть из него душу и те жалкие крохи жизни, что ещё остались. Всё же ему удалось кое-как, спотыкаясь и шатаясь, доковылять до калитки. Домик утопал в густых, усыпанных яркими цветами розовых кустах, сиял ровными выбеленными стенами, деревянные резные колонны на крылечке увивал широколистный вьюнок, а к двери вела аккуратно выметенная, мощёная булыжником дорожка. Вальтер толкнул калитку, но не успел сделать и пары шагов, как загремела цепь, и из будки вылезла здоровенная чёрная псина отнюдь не дружелюбного вида. Она угрожающе оскалила жёлтые клыки и зарычала, готовая кинуться на него при малейшем движении. Вальтер замер. Реальность дробилась на сотни осколков, и он никак не мог понять, снится ему это всё или происходит на самом деле. Дверь распахнулась, и на крыльцо выпорхнула молоденькая девушка. Её выпирающий вперёд живот покрывал синий передник с белыми накрахмаленными кружевами, каштановые волосы были убраны назад. Она с любопытством посмотрела на Вальтера своими громадными глазами. — Вы кто? Мелодичный девичий голос отдался громом в ушах. Ноги отказывались держать, и Вальтер сполз на землю, держась руками за калитку. — Фрау, — хриплым полушёпотом взмолился он. — Дайте пить… Девушка молча смотрела на него, хлопая ресницами. Потом снова юркнула за дверь и вернулась с полным ковшиком сверкающей на солнце воды. Вальтер жадно, проливая на себя, выпил всё до капли и взглядом попросил ещё. Девушка повесила ковшик на штакетину, вытерла руки о круглый, как мяч, живот и протянула ему руку. — Вставайте. Идёмте в дом. Она шикнула на псину, и та залезла обратно в будку, но не отрываясь следила за Вальтером своими по-волчьи злыми жёлтыми глазами. А тот не знал, как благодарить его хозяйку. Девушка стала для него самой настоящей волшебницей — дала чистую сухую одежду, накормила вкусным супом, позволила помыться в ванной и даже уложила спать на втором этаже. За всё это время ни один из них не произнёс ни слова. Они даже не смотрели друг другу в глаза, и Вальтер был благодарен ей и за то, что она молчит. Он был слишком изморен, чтобы хоть что-то говорить, объяснять, как сюда попал и почему. Когда он уже засыпал, укутавшись в тёплое стёганое одеяло, она сказала: — Вашу одежду я сожгу. Она вся от вшей шевелится. — И, помявшись, добавила: — Да и лучше сейчас без формы… — Простите, — извиняющимся тоном пробормотал Вальтер. — Я неделю шёл через лес, вот и запаршивел… В следующую секунду сон поглотил его с головой. Ему казалось, что девушка, имени которой он так и не спросил, откинула одеяло в сторону и, сев на кровать, принялась мазать чем-то прохладным его ноги. Он стёр их до кровавого гноя, пока выбирался из леса, и прикосновения к мозолям вызывали жгучую боль — будто его било электрическими разрядами. Но глубокий сонный паралич не давал двигаться. Потом девушка обтёрла его лицо мокрой губкой и, тихонько прикрыв одеялом, ушла, а Вальтера снова затянуло во тьму, которая говорила разными голосами. Она была живой, пульсирующей, густой, как вязкая склизкая тина на дне озера, куда они с друзьями бегали купаться в детстве. Она плавно перетекала из угла в угол и что-то настойчиво шептала ему в уши таинственным голосом, оплетала его тело и мягко убаюкивала в своей глуби. Когда он проснулся, за окном было темно. Безлунная ночь укутала уютный домик мерцающим звёздным покрывалом. Вальтер сжался в комочек под одеялом и пролежал так ещё некоторое время. Господи, пусть окажется, что война ему приснилась, пусть он сейчас включит свет и окажется в родной кёнигсбергской квартире на втором этаже жилого дома по улице Цигельхоф! Дверь бесшумно приотворилась, впустив в комнату полоску жёлтого света, и в щель просунулась девичья голова. — Герр, — разорвал тишину её шёпот. — Вы спите? — Нет, — отозвался Вальтер и сел в постели. Силы частично вернулись к нему, но он всё ещё чувствовал себя усталым и измождённым. Девушка вошла в комнату и учтиво отвела глаза. — Вам нужно поесть. Я приготовила ужин. — Как вас зовут? — вместо ответа спросил Вальтер. — Изольда. Изольда Зиверс. — А я Вальтер фон Дельбрюк. Изольда накормила его клейкой кашей из кукурузной муки, настолько круто заваренной, что её можно было резать ножом. Вальтер глотал угощение почти не жуя. Зверский голод вернулся к нему и требовательно взалкал, и сколько бы ложек каши не съедал Вальтер, он становился только больше. Изольда с тревогой поглядывала на него, ковыряя свою порцию. — Попейте. — Она подставила ему под руку стакан с водой. — И не спешите так, каша есть ещё. Вальтер наспех дожевал остатки и залпом, не отрываясь, выпил всю воду. Глаза Изольды расширились. — Сколько дней вы голодали, Вальтер? Вам нельзя сразу так много есть, иначе скрутит так… — Спасибо вам, фрау Зиверс, — сердечно сказал Вальтер. — Я никогда не ел ничего вкуснее. Она хмыкнула и пожала плечами. Он оглядел скромную обстановку столовой: дубовый обеденный стол и несколько мягких стульев с ручками, каменный камин, низенькая софа с вытертой обивкой, старый буфет из морёного дерева да плетёный коврик у изножья кресла-качалки. Квадратные окна занавешивали плотные коричневые шторы, а у стены громко тикали часы с медным маятником и резными чёрными стрелками. — Вы живёте одна? А где же ваш… — начал Вальтер и смутился, запнувшись. Крайне невоспитанно говорить с дамой о её интересном положении. Но Изольда просто повела плечом. — Там же, где и все. На войне. — Она вздохнула и отложила ложку. — На этой проклятой войне. Я давно не получала от него никаких вестей. Думаю, что он погиб. Был бы жив, обязательно написал бы. Франц ответственный человек… Последний раз он приезжал чуть больше полугода назад. На побывку. Тогда я и… Не закончив фразу, она встала, собрала со стола посуду и пошла на кухню. Вальтер вскочил и кинулся следом. — Позвольте я вам помогу, фрау Зиверс. — Не стоит. Вам нужно отдыхать и набираться сил. А мне только в удовольствие за кем-то поухаживать. — Её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки и продолжила: — Впрочем, вы можете налить воды в чайник и поставить его греться. У меня есть десерт. Она указала на стоящий на столе блестящий эмалированный чайник с широким изогнутым носиком. Вальтер послушно налил в него воды из большой деревянной бадьи и поставил на плиту. Изольда тем временем надела прихватки и вынула из духовки противень с пирогом. — Вот, — похвасталась она. — Морковно-яблочный пирог. Поможете разрезать? — Конечно. — Только он без сахара, — объясняла Изольда, пока Вальтер кромсал выпечку на порционные куски. — Сахара у нас нет вот уже полгода. Но зато в этом году во фруктовом саду щедрый урожай. Яблоки, груши, смородина, даже немного клубники. И не только там. Мне удалось вырастить свёклу и картофель, и даже несколько грядок редиса и огурцов. Представляете? Никогда бы не подумала, что смогу управиться со всем этим одна! Она всё щебетала и щебетала, а Вальтер с улыбкой слушал её. Ему было так хорошо, так безмятежно на душе, что он безотчётно желал, чтобы этот вечер в маленьком уютном домике продолжался вечно. Они заварили крепкий чай. Изольда вытащила из буфета красивый фарфоровый сервиз с изысканным лёгким рисунком, а Вальтер включил патефон. С пластинки с потрескиванием полилась «Лили Марлен». За окнами благоухала ночь, трещали сверчки и цикады, а они пили чай, с беззаботным смехом чокаясь чашками и заедая морковно-яблочным пирогом без сахара, делились друг с другом забавными историями и нелепыми случаями. Вальтер предпочитал ни о чём не думать. Сейчас хорошо, а дальше… да гори оно всё синим пламенем. Может быть, он живёт последние часы, так что больше бояться нечего. Маленькая усадьба Изольды находилась в шести километрах от Кёнигсберга. В городе она бывала не часто, и на расспросы Вальтера о положении дел ответить не могла, но знала точно, что русские тут ещё не появлялись. Появились они на следующее утро. Вальтер проснулся с рассветом и просто лежал в постели, глядя в окно на розовеющее понемногу небо. Пробудились птицы и весело заклекотали, приветствуя новый день, запорхали с ветки на ветку. И вдруг сквозь их мелодичные звонкие трели Вальтер услышал другие звуки: одновременный топот десятков ног, голоса, треск моторов. Он подскочил как на пружине и бросился к подоконнику. Со стороны леса шли русские. Несколько человек ехали верхом, подпрыгивали на ухабистой просёлочной дороге автомобили. Пехота бодро вышагивала в сторону посёлка, таща на себе оружие и скатки. Вальтер затрясся. Да, вчера точно был последний день в его жизни. Красная Армия убьёт его, и скрыться от них некуда. Да и далеко убежать он всё равно не сможет, так что нужно сразу выходить с поднятыми руками. И принимать смерть с честью. Он задёрнул шторы и выскочил в коридор. Изольда уже не спала — снизу доносился звон посуды, тянуло запахом жарящейся яичницы. Он с грохотом сбежал с невысокой лестницы. — Фрау Зиверс! Там… там русские. Она повернулась к нему, застывшему в двери подобно немому изваянию, и с удивлением посмотрела в глаза. — Русские? Вальтер бессильно рухнул на табуретку. Изольда решительно двинулась к двери, но дойти до неё не успела — она распахнулась, и через порог шагнул рослый плечистый парень в советской военной форме. Он окинул Изольду взглядом и что-то резко спросил. Та попятилась назад и мотнула головой. В глазах заметался испуг. — Я не понимаю. Парень обернулся и поманил кого-то рукой. В дверь мимо него протиснулся ещё один солдат, в противоположность первому низкорослый и щупленький. — Добрый день, фрау, — на хорошем немецком, но с явным русским акцентом поздоровался он. — Мой друг интересуется, одна ли вы тут живёте. Изольда сперва кивнула, потом снова замотала головой. — Я… да… то есть, я хотела сказать, что нет… Вальтер собрал смелость и силы в кулак и, встав, вышел в прихожую. Плечистый тут же вскинул автомат, и он поднял обе руки. — Я безоружен. Русские о чём-то поговорили между собой, поглядывая то на Изольду, то на Вальтера, потом позвали ещё одного человека — судя по всему, командира. Тот вошёл в дом, заложив руки на спину, заглянул в кухню и в столовую, отдал короткий приказ. Солдаты один за другим рассыпались по всем комнатам. Видимо, смотрели, нет ли тут кого-то ещё. Вальтера тем временем под дулом автомата усадили на стул. Изольда стояла у стены. Губы её побледнели, руки тряслись. На кухне витал горький аромат горелой яичницы, что всё ещё шкворчала в массивной чугунной сковородке на плите. — Кроме вас здесь кто-нибудь есть? — спросил солдат. Вальтер покачал головой. — Нет. Только мы. Русский кинул взгляд на Изольду. Она поёжилась, отошла от стены и, встав рядом с Вальтером, положила руки ему на плечи. — Мой муж не военный. Он не воевал. Солдат перевёл командиру её слова. Тот нахмурился, пробормотал что-то и стремительно вышел прочь. Вальтер напряжённо смотрел на солдата, чувствуя, как неистово колотится сердце. — Товарищ майор приказал вас не трогать, — наконец сказал он и добавил: — Часть нашего полка будет временно квартироваться в этом доме. — Да, конечно! — воскликнула Изольда. — Мы не против! Вы можете оставаться столько, сколько захотите! — Ещё бы, — небрежно отозвался русский. — Но мы действительно будем тут недолго. — Он зашагал к двери, но остановился. — Как к вам обращаться, если что? Вальтер порывисто встал. — Фон Дельбрюк. Герр и фрау фон Дельбрюк. Изольда крепко держала его за руку, прижавшись всем телом. Русский без слов вышел, и они остались на кухне одни. Несколько солдат уже вовсю хозяйничали в гостиной, двое направились наверх. Взрывы их хохота, казалось, сотрясали стены. Они открывали шкафы, бесцеремонно копаясь в их содержимом, нагло снимали со стен картины и с нескрываемым любопытством разглядывали предметы интерьера и обстановки, трогали руками шторы, статуэтки на полках, открывали книги, щупали обивку дивана и обои. Один из них поднял крышку фортепьяно и, изумлённо-радостно присвистнув, уселся на круглый табурет. Длинные пальцы легли на белые клавиши. Солдат взял несколько аккордов. Другие засмеялись и, обступив его кольцом, что-то весело наперебой заговорили. Тот крутанулся на табурете и развязно опёрся локтями о фортепьяно, с хитрой полуулыбкой оглядывая собравшихся. Прижатые клавиши грустно загудели, а солдаты принялись со смехом что-то обсуждать. Вальтер не понимал ни слова из того, что они говорили, но всё же напряжённо наблюдал за ними через проём двери. Солдат снова повернулся к инструменту. Стащив с головы пилотку с яркой красной звездой на тулье, он сунул её под погон на левом плече, потёр ладони друг о друга и коснулся клавиш. Из-под его пальцев полилась музыка. Прекрасная мелодичная музыка, которую Вальтер знал с детства: это была тринадцатая симфония Рихарда Вагнера. Когда-то её играла для него Ильзе. Боже, как давно это было!.. Тогда ещё не было войны, а они были счастливыми, полными оптимизма молодыми людьми. Солдаты притихли, слушая музыку. Их суровые лица посерьёзнели, все взгляды были устремлены на руки пианиста. Вальтер глядел на его прямую, обтянутую гимнастёркой горчичного цвета спину. Наверное, это всё невозможно. Он всегда был уверен, что русские — невежественные свиньи, которые живут в хлеву и даже близко не знакомы с искусством. Откуда рядовому Красной Армии вообще известно, кто такой Вагнер? Солдат взял последний аккорд. Фортепьяно умолкло, и все с минуту тоже хранили тишину, а потом громко загалдели, обступив пианиста ещё плотнее. Тот вертел головой в разные стороны и что-то быстро отвечал на их реплики, прижав ладонь к груди. Один из солдат взял его руки и буквально насильно положил на клавиши. Он послушно заиграл, на этот раз «Баркаролу» Шуберта. Вальтер слушал, словно зачарованный. Выходит, он глубоко заблуждался насчёт русских? Не такие уж они и невежественные… В гостиную вошла девушка в военной форме и остановилась, глядя на солдат. Один заметил её и коротко отдал честь. Она кивнула в ответ, а Вальтер почувствовал, как у него в груди разливается мертвенный холод, как замирает дыхание, а тело охватывает крупная дрожь. Он поискал опору вокруг и, не найдя её, шагнул назад и рухнул на стул. Вальтер мгновенно узнал девушку — потому что этого лица он не забудет до глубокой старости. Перед ним была фрау с автоматом, мстительный призрак Брестской крепости. И он был уверен, что на этот раз она пришла за ним.