Руками по клавишам...

Чьи-то возмущенные крики резали слух. Я почти не чувствовал свое тело, лежа на чем-то, что напоминало кровать. Мягкую такую. -…а я говорю, чтобы ему сделали операцию! Это мой сын! Отец? Стоп. Он же в Японии на конференции… Что он здесь делает? — Я понимаю вас, но риск летального исхода слишком велик. У вашего сына с рождения слабое сердце. Он может не перенести… Глаза не хотели открываться, им словно что-то мешало. О чем они говорят? О ком? Это обо мне? Тогда зачем мне… — Алан, перестань. Подумай об Ари. Ему сейчас нужно очнуться, потом курс реабилитации, а потом, если понадобится, визиты к психотерапевту. — Мой сын не шизофреник какой-нибудь! Когда очнется, сам согласится на операцию. После этих слов слышу хлопок. Словно кто-то сильно толкнул дверь. А дальше тишина. После нескольких попыток открыть глаза решаю, что пока не стоит напрягаться и проваливаюсь в сон.  Я пришёл в себя, как мне сказали, на следующий день. Никто меня не навестил, никто. Даже родители не пришли. Может их голоса мне тогда предвиделись? Я же в бреду валялся или как там это состояние называется… Когда я очнулся, первым, на что я посмотрел, была моя правая рука. В гипс были воткнуты штифты, больше напоминавшие иглы. Тонкие и холодные на вид. Как я не старался, не мог пошевелить даже пальцами.  На моем лице все время была повязка, так что держать глаза открытыми долго было затруднительно. Конечно я переживал. Я думал, что же там такое, но посмотреть не мог, так как врачи, ссылаясь на неокрепший организм и немного нестабильную психику, запрещали вставать и подходить к зеркалу в коридоре. На самом деле я знал, что скорее всего это мой папа постарался. Он работает заведующим сетью больниц, так что любое его желание — закон. Сам он тоже не приходил. На визит отца я не надеялся. Для него было по-настоящему важно только то, что я пропустил выступление, за которое должны были заплатить весьма солидную сумму.  В этой больнице было нереально скучно. Хотелось поскорее уехать домой и сесть за инструмент. Может придет вдохновение написать что-нибудь новое. Да… Так я думал первые пару дней. А как-то вечером ко мне в палату заглянул альфа в белом халате и очках. Вслед за ним в комнату проник приятный запах хвои.  — Здравствуй, Ария.  Говорить было немного больно. Губы сильно саднили, а рот от каждого слова как будто по швам расходился. Так что в ответ на добродушную улыбку альфы я только медленно кивнул.  — Как у тебя дела, Ари? Чувствуешь себя нормально?  Снова кивок.  — Я твой лечащий врач. Меня зовут Марк. Если станет плохо или чего-нибудь захочешь, то можешь смело меня звать.  Соглашаюсь. Ладно, пусть так будет. Тем более он выглядит довольно… мило, что ли… — Знаешь, тебе очень повезло. Вас с той омегой быстро вытащили из того ужаса. Он, кстати, уже выписался. Поступил к нам с легким испугом, а его муж такой разнос устроил… А тех уродов ждет суд.  Хорошо.  И что Клаус в порядке — тоже отлично.  — Так, сейчас тебе сменят повязку на лице, а потом, если ты не против, я еще раз зайду.  Я кивнул в последний раз и проводил Марка взглядом, когда он выходил из палаты.  Мне меняли повязки дважды в день. И всегда Марк отсутствовал. Я даже начал думать, что он почему-то не хочет видеть мое лицо, но быстро отбросил эту мысль. Я всегда производил хорошее впечатление, так что могло измениться теперь? Засыпал я с легкой улыбкой на лице. Марк дарил то, что люди называют счастьем, общением, вниманием. Я надеялся, что он такой добрый не только потому, что ему платят за сидение со мной. Я даже начал сожалеть о том, что скоро мне придется уехать. И вот тот самый день наступил. — Хорошие новости. Ты сегодня выписываешься. Марк переступил порог палаты с его вечной улыбкой на лице. — То есть как? Я не верил. Проведя в больнице две с лишним недели, я наконец-то поеду домой. — Я сейчас все сниму, потом помогу собрать вещи. Сегодня от него пахло не так, как обычно. К запаху хвои примешивался тонкий аромат меда и ванили. Было слишком сладко, чтобы не заметить. Когда фиксирующий бинт спадал с запястья, я решил полюбопытствовать. — Как его зовут? — Мир. Я улыбнулся. Альфа светился, как новая монетка. Нашел любовь, как-никак. Я думал о том, что сам чувствую к нему, но, как и он, видел в нас просто друзей. Нет. Я еще поищу. — Ари… — А? — Тебе же сказали, что у тебя с рукой? Я отрицательно замотал головой, почему-то боясь посмотреть на собственное запястье. — Ничего страшного, выглядит совсем обычно. Ну что это за успокаивающий тон? Мне это не нравится. — Попробуй пошевелить. Я медленно повернул руку и немного согнул в запястье. — Так, теперь пальцами по очереди. Я пошевелил. — Ари? Ты слышал? Пошевели пожалуйста пальцами. И вот тут мое сердце ушло в пятки. К горлу подступил ком из слез. — Я… уже. — Так… Я все же опустил взгляд на руку. Еще перевязанная ладонь и все пять пальцев совершенно целые. Только… — Чувствуешь? Марк по очереди согнул каждый. Медленно, постоянно останавливаясь, а я сидел и обливался слезами. — Н-нет. Я… почему? Почему я ничего не… Я сорвался на крик. Мне в один момент сделалось в сто раз хуже. Не чувствую. Ничего, абсолютно ничего… — Частичная потеря чувствительности. Я этого опасался. Это бормотал себе под нос в один миг посерьезневший Марк, вводя мне успокоительное. — Эй, Ари. Перестань. Это лечится. В твоем случае еще можно… — Как… Сколько времени это займет? — Ну, по моим подсчетам лет через пять твоя ручка будет двигаться совершенно свободно. Я на секунду умер. — Как… как пять лет? Я же не могу столько… — Это не страшно, поверь. Со временем все образуется. — Я же… музыкант. Как я буду… И снова рыдания. Слезы намочили повязку на лице и коже было неприятно липко. Так вот, о какой операции говорил отец. А может и не говорил… — Я… Я сожалею. Меня обнимают, гладят по голове, что-то говорят. Я не слышу ни одного слова. В голове бьется единственная фраза. «Я не смогу больше играть.» Даже если я вылечусь, чтобы вернуть утраченный навык потребуется еще лет шесть… Слишком долго. — Ари. Я сейчас сниму повязку с твоего лица. Как-то отстранено киваю. Для меня сейчас это незначительно. Кожа получает дозу кислорода. Я наконец могу утереть слезы. А напротив лицо Марка. Чуть ошарашенное, удивленное и немного испуганное. — Что такое? — Ты только… только не волнуйся, хорошо? Что такое? Что у меня с лицом? Еще этого не хватало. Что там? Шрам от пореза остался? Плевать. Исчезнет через какое-то время. Нет. Все не так. Судя по его реакции, все намного хуже. — Дай пройти! Я вылетаю из палаты и несусь к зеркалу, что было от двери в нескольких метрах. Эти метры показались мне невероятно большим расстоянием. Пациенты смотрели на меня со страхом, когда я проходил мимо. Кто-то-де предпочитал просто отводить взгляд. И вот, наконец, оно. Стою напротив гладкой поверхности и не могу найти в себе силы открыть зажмуренные глаза. Мне слишком страшно. Я не хочу… Но глаза открыть приходится. Я падаю на колени и отползаю на пару десятков сантиметров. Из-за зеркальной стены на меня огромными, расширенными от немого ужаса глазами смотрел мальчик шестнадцати лет. А его лицо… Я помню его таким красивым, а теперь… Вместо пухлых розовых губ две красные неровные полосы в сеточку из шрамов, вместо аккуратненького острого носика перекошенное неведомое что-то, а вместо матовой нежнейшей кожи месиво из шрамов и кривых рубцов на местами красном фоне. Ужасен. Я ужасен. Я сидел на полу напротив зеркала и плакал, не трудясь утирать слезы. Сейчас не хотелось ничего. Просто оставьте меня одного. Нет. Просто убейте. Я так не хочу. Мимо проходили пациенты и те, кто пришел их навестить. Они не обращали на меня особого внимания, да я и не хотел, чтобы меня замечали. А меня же так никто и не навестил. Ни разу. И теперь я понимаю, почему. Даже собственным родителям я противен. Ожидаемо. Вот какой-то альфа идет по коридору в мою сторону. Он держит за ручку хрупкого мальчика омежку. Они подходят ближе, глазки маленького человечка смотрят в упор. Ребенок шарахается от меня и начинает плакать, а его отец пытается его успокоить. Я тоже рыдаю. Да, слезы еще не кончились. Теплые руки обнимают за плечи, поднимают, ведут в палату. И вот я сижу на кровати. Еще одна доза успокоительного, и я немного прихожу в себя. Рядом на стуле сидит Марк и разглядывает что-то на моем лице. — Можешь уйти. Я не держу. Я отвернулся от него, не желая давать поводов для проявления отвращения. — Ну что ты такое говоришь? Я позвонил твоим родителям, за тобой скоро заедут и отвезут домой. Все будет хорошо. Я не верю. Не верю и все. — Пластику можно сделать? — Нет. Велик риск. Ты можешь не перенести наркоза. — Все ясно. Да, мне все понятно. Я урод. Я не могу играть. Я болен, и наверное мертв. Отныне я просто живой труп.